echelpanov

Categories:

Тени прошлого из "Дома Ипатьева"

Достопримечательности Екатеринбурга. Бывший Дом особого назначения (в котором содержалась семья последнего русского императора)... дом по адресу Вознесенский проспект (позже ул.Свердлова), 49, снесенный в 1970 е гг.Сегодня на месте Ипатьевского дома возвышается величественный собор - Храм на крови во имя всех святых в земле Российской просиявших
Достопримечательности Екатеринбурга. Бывший Дом особого назначения (в котором содержалась семья последнего русского императора)... дом по адресу Вознесенский проспект (позже ул.Свердлова), 49, снесенный в 1970 е гг.Сегодня на месте Ипатьевского дома возвышается величественный собор - Храм на крови во имя всех святых в земле Российской просиявших

Тени прошлого из Дома Ипатьева

Свидетельство дочери преподобноисповедника протоиерея Григория Пономарева.
 

Хочу рассказать историю произошедшую со мной в юности – историю, которая недавно вновь всколыхнулась в душе, осветив все новыми красками и размышлениями.
 

В конце 50-х годов я училась в городе Свердлове в музыкальном училище им. П.И.Чайковского. все мы, иногородние студенты, жили в основном на частных квартирах, а за лето старались найти жилье для следующего учебного года, что было не просто. Уезжая на каникулы к родителям в Нижний Тагил, я попросила мою подругу-свердловчанку подыскать что-нибудь подходящее. В начале июля она позвонила мне и сказала, что нашлась неплохая квартира, близко от училища, и мне надо побыстрее приехать.
 

Тот, кто бывал в 50-х годах в Свердловске, возможно помнит часть города в районе Дворца пионеров (бывший Харитоновский дворец). Здания Харитоновского дворца вольготно раскинулись на холме. Они возвышались одно за другим, образуя как бы гигантскую «лестницу», на каждой «ступени» которой размещался небольшой архитектурный комплекс из группы колонн и строений. «Лестница» вела к основному зданию, расположенному на вершине холма рядом с храмом Вознесения Господня. В усадьбе дворца был когда-то ухоженный парк, в центре которого – озеро с перекинутым через него ажурным мостиком и беседкой, почти на воде. Харитоновский дворец, в свое время, посетил император Александр I.
 

В городе всегда считали места эти особо таинственными. Дом Ипатьева, построенный напротив храма Вознесения Господня, и Харитоновский дворец разделял Вознесенский проспект (ныне – улица Карла Либкнехта).
 

Ипатьевский дом начинал собой пологий спуск к реке Исети. Весь этот большой, довольно каменистый склон холма, венчающийся величественным Вознесенским собором, в то время был плотно застроен одно- и двухэтажными домами весьма затейливой архитектуры, утратившими своих былых хозяев, - с двориками, полуразрушенными заборчиками и беседками в тенистых садах.
 

Узенькими переулками и протоптанными дорожками можно было буквально за три-пять минут спуститься от Ипатьевского дома к набережной или, наоборот, подняться мимо него к Вознесенскому храму, к филармонии, а там уже недалеко – музыкальное училище, только дорогу перейти.
 

Дом, где я сняла комнату, стоял напротив Ипатьевского, ниже по холму. Их разделяли большой каретный сарай (очевидно Ипатьевский), какие-то запущенные участки земли и старые дворовые постройки. Квартира меня вполне устраивала, можно было даже поставить пианино и заниматься, что было решающим обстоятельством. Единственное, что смущало, - близость Ипатьевского дома.
 

Что сказать про Ипатьевский дом? Вернее, про наше к нему отношение в те годы? Страх.
 

Довлеющее чувство – именно страх. Страх перед трагедией, случившейся в нем, о чем много лет хранили память и стены, и камни этого дома, и даже деревья, растущие в заброшенном саду.
 

В те годы мы очень мало знали о государе Николае II, о царской семье и о том, что известно сегодня, но трагедия их гибели вызывала и тогда чувство сопереживания – человеческого сочувствия людям, прошедшим через ужас насильственной смерти. Многим Ипатьевский дом являл собой как бы живого обвинителя, свидетеля злодеяния, и отношение к нему было самое разное, но только не безразличное. Нам, молодым, он казался хранителем каких-то тайн – грузно придавленным серым, скорбным и угрюмым.
 

Совсем недавно мои друзья, которые в детстве им юности жили по соседству с домом Ипатьева, рассказали что однажды (в 60-е годы) им довелось побывать в доме и сделать снимки внутреннего убранства. Снимки, конечно, уникальны. Их впечатление от посещения Ипатьевского дома было ошеломляющим. Огромная комната, почти зал, была грубо выбелена. Лучше сказать – просто вымазана обыкновенной известкой, которой белили места общего пользования где-нибудь на вокзалах. Однако в зале, как контраст советскому дизайну, сохранился чудесной работы мозаично выложенный дорогими породами дерева потолок с резным обрамлением под люстру. В пустующем зале стоял единственный стул тех времен, обтянутый парчой. Сохранился и старинный камин. Зеркало над ним обрамляла точеная рама резной антикварной работы.
 

В годы нашей учебы в доме Ипатьева располагалось какое-то учреждение культуры. Так и хочется сказать – «разрушенной культуры».
 

Дом мы всегда старались обходить стороной. Но особенно страшной казалась лестница, ведущая в подвал.
 

Поборов в себе безотчетную тревогу от близости Ипатьевского дома, я все-таки поселилась в предложенной квартире, чтобы, прожив в ней несколько дней, вернуться в Тагил и продолжить летние каникулы. Лето стояло чудное, и уголок этот, несмотря на то, что находился в самом центре города, больше походил на дачный.
 

Раннее утро, начало шестого часа. На улице – стена холодного молочного тумана. Я тороплюсь на остановку, чтобы проводить подругу на ранний утренний поезд. Боясь запутаться на незнакомых тропинках, иду по узенькому переулочку мимо торцовой стены Ипатьевского дома, чтобы выйти на центральную улицу к Вознесенскому собору.
 

Буквально ощупью продвигаюсь по этому переулку, то выпадая из туманного облака, то полностью покрываясь им, как простыней. Неприятно прохладно и почему-то тревожно. Вот-вот из-за величественной колокольни собора должно показаться солнце, и в тот момент, когда я приближаюсь к мрачному подвалу Ипатьевского дома, первый солнечный луч брызнул из-за маковки колокольни, но не золотым радостным светом, а красновато-размытым. Пробиваясь через колеблющиеся, подвижные пласты тумана, ранний утренний свет окрасил их в багровый, неравномерно-кровавый оттенок и придал туманным клочьям фантастические очертания.
 

Со страхом я пробежала по самому краю переулка (вдоль забора) и невольно бросила взгляд на подвальную лестницу Ипатьевского дома, огражденную чугунными перилами. В такое раннее время я совершенно не ожидала кого-либо здесь увидеть. На крыльце перед лестницей, ведущей в подвал дома, метались, суетились, какие-то причудливые гротескные фигуры. От тумана они выглядели громадными, и, как тени, несколько раз отраженными. Они словно переносили и куда-то складывали невидимые в тумане грузы. Может быть, оттого что это был спуск в подвал и туман в этом месте был особенно осязаемо-плотным, мне никак не удавалось понять, что они носят с такой поспешностью и суетливостью.
 

Внезапно, возможно от открывшейся подвальной двери, туман на мгновение расступился, и я увидела нижнюю часть огромного глиняного кувшина, который несли двое. Он был очень тяжел. В этом же просвете мелькнула нога одного из работающих. Она была перевязана тряпкой и обута в разрезанный на голенище сапог. И еще: прямо на каменных подвальных ступенях я увидела тоненькую дорожку из капель (то ли воды, то ли крови), ведущую из подвала по ступенькам вверх.
 

Туман вновь сомкнулся. При всем моем ужасе и оцепенении мозг четко фиксировал малейшие детали – не только зрительные, но и слуховые. Хотя туман и гасит все звуки, но было отчетливо слышно тяжелое дыхание работающих. Где-то близко тарахтел двигатель (вероятно, машины), слышалась нецензурная брань, а в голосах людей чувствовался неподдельный страх и дрожь.
 

Люди, которых я видела, вели себя так, словно меня не было, хотя, как я думала, нас разделяло не более пяти-шести метров. Или меня не было видно из-за тумана? Мне вдруг показалось, что я попала в какое-то другое измерение.
 

Неожиданно резкий, короткий хлопок двигателя, похожий на выстрел вывел меня из состояния ступора, и…в течение нескольких минут я оказалась на троллейбусной остановке, где меня уже ждала подруга.
 

Сколько я ни пыталась рассказать ей о только что виденном и пережитом, она только отмахивалась, говоря, что я неисправимая фантазерка, потому что в таком тумане увидеть все это просто невозможно.
 

Я была в недоумении и растерянности, настолько все казалось необъяснимым. И даже не сами события, свидетелем которых я невольно оказалась, а чувство реальности происходящего, моей причастности к этому и …ощущение какой-то непоправимой беды.
 

Наступил день. Днем, набравшись смелости, я вновь отправилась к подвалу Ипатьевского дома. Мысли преследовали меня, так что я не могла переключиться ни на что другое. В голове мелькали различные версии увиденного: может быть, в подвале хранилось что-то ценное, принадлежащее учреждению, занимающему дом, и ночью было обыкновенное ограбление? Хотя вокруг дома, я надеялась что-то понять о ночном происшествии из услышанных разговоров, хотя душой чувствовала, что столкнулась с чем-то непонятным, необъяснимым, выходящим за рамки реальности. Но нет, все вроде бы обыденно: через открытые окна слышно, что внутри идет канцелярская работа, стучат пишущие машинки, идут какие-то деловые разговоры – обычная жизнь советского учреждения.
 

Лишь к вечеру я стала успокаиваться. Мысли постепенно возвращались к насущным делам и заботам. Сама не знаю почему, но вечером перед сном я написала в записной книжке: «17 июля 1958 года, 5 часов утра. Дом Ипатьева». В то время мы даже не знали точной даты гибели царской семьи.
 

Дня через три вечером я вновь проходила мимо дома Ипатьева. Собиралась гроза. Раскаленный за день воздух истомил все живое. Зелень сникла. Проходя мимо дома, я старалась выбрать местечко потенистее и шла под самыми окнами. Рабочий день учреждения, расположенного в доме Ипатьева, к тому времени уже закончился. Окна были закрыты, задернуты шторами. Дом погрузился в тишину. И вдруг…я услышала (или мне кажется?), словно где-то далеко, в глубине здания звучит пение. Но пение столь необычное, что при всем моем страхе к дому, я просто не могу пройти мимо.
 

Я прислоняюсь к стене, у окон. Да. Поют. Но кто? Женщины? Дети? И какие это необычные, дивные голоса! А вот мужской голос, произносящий (скорее, пропевающий) длинную фразу. Слов не разобрать. Почти наплывая на него, без паузы слышится другой голос, который звучит монологом нараспев. Что это? Сколько слышала в жизни музыки, но подобной – никогда. Опять детские голоса. Детские, но и не совсем. Какое чистое, ангельское пение! – хотя и не ясно слышно. И мелодия – непонятно, то ли грустная, то ли радостная.
 

Кажется, что пение из глубины дома начинает приближаться ко мне. Я стою, скованная страхом и восхищением. Да, звуки все ближе и ближе. Но как ни потрясает меня незнакомая чудная мелодия, страх все-таки преобладает. У меня – опять стресс, и в той же записной книжке я делаю новую пометку: «Ипатьевский дом. Через 3 дня. Пение неслыханное, дивное, просто ангельское какое-то».
 

Первые годы после описываемых событий я много думала об этих необычных видениях, даже не решалась с кем-то поделиться увиденным и услышанным.
 

Далее жизнь заполнилась новыми впечатлениями, заботами и радостями. Я поступила в консерваторию, переехала в другой район города. Воспоминания об Ипатьевском доме постепенно закрывались пластами новых впечатлений. Еще раз сердце больно дрогнуло, когда мы узнали, что в ночь на 18 октября 1977 года Ипатьевский дом разобрали, и утром на его месте уже закатывали новенький асфальт.
 

Это событие вызвало в народе ропот, разговоры и предположения. Люди помнили, что в доме часто происходили странные события, особенно в трагическую ночь. Тогда все мы уже знали, что 17 июля в Ипатьевском доме была убита семья царственных мучеников. Из года в год в эту ночь на пороге подвала появлялся огромный букет живых цветов.
 

В народе сохранилось устойчивое мнение, что дом Ипатьева унес какую-то неразгаданную тайну.
 

Анализируя увиденное и сопоставляя даты, я поняла, что Промыслом Божиим мне, вероятно, суждено было увидеть фрагменты драмы, произошедшей в 1918 году в ночь на 17 июля. Может быть, это было дано мне для того, чтобы через много лет, связывая воедино это явление и ряд других духовно-нравственных впечатлений, полученных мною в течение жизни, я уверилась в святости царственных мучеников. И для того, чтобы углубилась мысль о связи земного и небесного, гораздо более тесной и близкой, чем мы привыкли об этом думать. Возможно, что 17 июля, ночь убиения царской семьи, и в другие годы сопровождалась различными видениями эпизодов чудовищного преступления, свидетелями которого могли оказаться разные люди. И каждому, вероятно, дано было по его вере и силе духа.
 

Взято из книги «Царь» протоиерей Александр Шаргунов, 2013. – 448 с. Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded