echelpanov

Category:

Антропологическая концепция Достоевского (2)

Ме́льбурнский университет — государственный университет Австралии, старейший в штате Виктория. Основной кампус университета располагается в Парквилле, одном из центральных районов города Мельбурна. Помимо основного кампуса в Парквилле, университет имеет ещё 6 кампусов, расположенных как в самом Мельбурне, так и в других городах штата Виктория. Член Группы восьми и Песчаниковых университетов.
Ме́льбурнский университет — государственный университет Австралии, старейший в штате Виктория. Основной кампус университета располагается в Парквилле, одном из центральных районов города Мельбурна. Помимо основного кампуса в Парквилле, университет имеет ещё 6 кампусов, расположенных как в самом Мельбурне, так и в других городах штата Виктория. Член Группы восьми и Песчаниковых университетов.

3. Речь Достоевского и наследие Пушкина: Postera Crescam Laude

Речь о Пушкине была произнесена Достоевским в Москве 8-го июня 1880 года на многолюдном заседании «Общества любителей Российской Словесности»,
посвященном открытию памятника Пушкину. Этой «Речи» Достоевский придавал огромное значение. В ней он провозгласил свои любимые идеи. «Речь» была завещанием Достоевского.

Посвящение «Речи» Пушкину не было случайностью . Достоевский любил поэта и находился мощным воздействием его творчества и идей. Пушкину было посвящено немало страниц в «Дневнике писателя». Из произведений Пушкина Достоевский брал эпиграфы к своим романам и любил заставлять своих героев цитировать стихотворения Пушкина или даже читать их целиком. О преклонении перед Пушкиным говорят и письма Достоевского: «Читал только Пушкина и упивался восторгом, каждый день нахожу что-нибудь новое», — пишет Достоевский своей жене из Эмса.

В черновых набросках к «Речи» («Литературное наследство», т. 86, стр. 113) Достоевский заметил: «И Христос родился в яслях, может может и у нас (явится) родится новое слово. Пока однако у нас Пушкин». Сравнение Пушкина с Христом говорит об отношении Достоевского к поэту. Для Достоевского Пушкин был не только великий поэт, но и великий мыслитель, поставивший на разрешение ряд проблем мирового значения. Эти проблемы занимали Достоевского всю жизнь, о них он говорил в своей «Речи».

По свидетельствам современников и самого Достоевского, «Речь о Пушкине» имела огромный успех и произвела потрясающее впечатление на слушателей. Незнакомые люди обнимали друг друга, давали слово быть лучше, некоторые даже падали в обморок. Достоевского засыпали цветами и поднесли ему огромный лавровый венок.

В журнале «Неделя» (№5, 1 февраля 1881 года, стр. 178) О. Миллер в статье «Слово о Достоевском» заметил: «Достоевский горячо любил Пушкина, горячо любил народ русский — любил «через край», как того не следовало по мнению людей, во всех чувствах своих и помыслах «умеренных и аккуратных». В этом разгадка того, что произошло в Москве. Достоевский говорил о Пушкине так, как он лишь один был способен, выливая в словах свою душу, без малейшей заботы о том, что подумают и что скажут».

К. Случевский («Славянские известия», №14, 2-го апреля 1889 г., стр. 349) писал, что «Достоевский своею огненной речью неожиданно дал этому празднику душу, объяснил смысл. Действительным откровением явилась эта речь и сделала из праздника настоящее торжество. После долгого царства отрицания и сомнения, историческая речь Достоевского явилась первою, и в те мрачные дни единственною положительною богатырскою силою, явилась в устах волевого человека».

Но прежде чем говорить о «Речи», посмотрим, что из себя представляли Пушкинские празднества. Отделенные от них почти столетием, мы не имеем ясного представления об этом событии, а празднества были событием огромного значения. В эти дни все русское общество демонстрировало свои силы. В газете «Голос» (№158, 8 июня 1880 г., «Воскресные наброски», стр. 1) отмечалось огромное значение празднеств. «Народное торжество, чествование памяти величайшего из русских поэтов поглотило внимание интеллигентной России. Перед ним стушевались все наши обыденные интересы и заботы. Имя Пушкина, поистине, послужило цементом, связавшим нас в одно дружное общество. Обе столицы охвачены общим
чувством гражданского долга воздать честь, достойную заслуг поэта перед его отчизною и народом. Москва, где родился Пушкин и слышалась
его первая речь, и Петербург, где эта речь окрепла в мощный голос певца славы и где оборвалась навеки, одинаково проявили небывалое еще на Руси национальное единение в чествовании павшего в бою за развитие мысли и проповедь правды... Всей Руси языки и народы принесли ему дань вечной славы, даже иностранцы, как будто, признали Пушкина своим. Это понятно. Гений есть общее достояние, и в поклонении ему все народы родственны. Пушкин же, по своему гению, был собственностью не одной России, но всей Европы. Страдальческая кончина Пушкина служит нам уроком, какой конец ожидает всякое чистое вдохновение при сонной апатии равнодушного общества».

Празднества отличались, как выразилась одна газета того времени, «неофициальностью» и «своими громадными размерами, не только всероссийскими, всенародными, но даже общеевропейскими, всенародными,
это торжество далеко превзошло всякое подобное у нас торжество». З
амечание вполне соответствовало действительности. Празднества были организованы русской интеллигенцией при участии и других слоев населения. На торжестве не было отпечатка казенщины. Памятник Пушкину был выстроен на пожертвования населения. Было собрано около восьмидесяти тысяч рублей. Руководителями и распорядителями празднеств были общественные деятели и такие организации, как «Общество любителей российской словесности» и Московский университет. Образ Пушкина, объединивший всех, был символом свободы. В газете «Голос» писалось: «Пушкин был человек, безусловно независимый в политическом отношении, безгранично свободный в своем граждаском самосознании... гонимый, всегда, до последней минуты жизни, находившийся под угрозами гонения. Таким людям еще не воздвигалось у нас народных памятников и они еще не чествовались обществом с такой свободой».

Проявление воли и инициативы общества произвело глубокое впечатление в других странах. «Иностранцы, — замечает «Голос», — привыкли смотреть
на русское общество, как на стадо людей, прозябающее под всесильней
рукой государственной власти, в казенных рамках, без всякой самостоятельной воли и мысли». О Пушкине «Голос» пишет: «Кто может сказать, как широко захватил бы русскую суть и как ярко осветил бы ее нам великий поэт, если бы мысли его не были стеснены, самая область его тво-рчества не была ограничена внешними условиями». Мотив необходимости для русского народа свободы звучал и в других выступлениях. Так, вождь славянофилов, И. С. Аксаков в своей речи сказал: «Россию подвергали внутри и извне насилию. Рукой палача совлеклась одежда русская. Богатый русский язык уродовался. Все дорогое подвергалось осмеянию. Внутренний быт калечился. Чуждая нам жизнь Европы угонялась силою. Русский народ отдавался в рабство иноземцам и у себя дома попал в малолетки».

А. Н. Островский, говоря о Пушкине, заметил, что «Пушкин завещал нам искренность, самобытность, завещал каждому русскому писателю быть русским... Пушкин раскрыл русскую душу».

День открытия памятника 6 июня 1880 года был днем народного торжества.
Вся Тверская площадь была заполнена народом. «Окна и крыши домов усе
яны были людьми», — пишет очевидец. На площади и улицах «помещались массы народа». «Звон колоколов, стройное пенье, площадь, покрытая разнообразными массами всякого люда, начиная от воспитанников учебных заведений, знамена, венки перевитые лентами, и, наконец, эта чудная статуя, — все это представляло невообразимо очаровательное зрелище». Наконец, спала пелена и как живой предстал Пушкин. В первую минуту все замерли, потом грянуло громкое ура... Действительно, редко кому суждено испытать такие минуты! А перекатное ура все гремело на площади». В это же время началось возложение венков. Часть пьедестала и все подножие вокруг
памятника были покрыты массою венков.

В «Русском архиве (№5, 1891 г.) было опубликовано письмо И. С. Аксакова по поводу открытия памятника Пушкину. «Все вышло, как обыкновенно выходит у нас на Руси: как-то само собою, не по стройному, заранее установленному плану и вопреки неурядицы, частным людским
глупостям и безобразиям. Вышло неожиданно-хорошо, переросло всякие чаяния и стало истинным событием в историческом развитии Русского общества, — великим актом нашего народного самосознания, новою эрою, поворотным пунктом для наших молодых поколений» (стр.
90-91).
«Ничто не может передать ощущение той минуты, когда на площади, в виду... чуть ли не стотысячной толпы — всех с обнаженными головами и с замершим дыханием — спала завеса, и предстал изваянный, величавый образ Пушкина. Один клик вырвался у всех, как бы из одной груди; слезы брызнули из глаз у многих, очень многих. Это ведь впервые у нас по беда духа над плотью, это признание, со стороны государства, впервые прав ума и таланта на Руси! Какою любовью и благодарностью к Пушкину зажглись в эту минуту все сердца! Истинно, это был праздник нашего освобождения, своего рзда «эмансипация духа от крепостного состояния»! (стр. 92).

Нужно сказать, что отношение правительства к праздникам было более чем сдержанное, скорее оно было враждебно. Председатель комитета министров
П. А. Валуев, человек близкий ко двору и царю, своем «Дневнике» («Вестник Европы», книга 2, февраль 1907 год, 16 июня, стр. 460) заметил: «Бессобытие продолжается... О пушкинском празднестве в Москве я здесь умолчал. Пересол был слишком силен и распространяться о нем было не по сердцу. В особенности возмутительным были все воспоминания дуэли, изливавшиеся на глазах у дочерей и сыновей не одного Пушкина, во ведь и Пушкиной». Как видно, Валуеву празднества и энтузиазм народа оказались органически чужды. Он только заботится о вдове Пушкина, которая по его словам, присутствовала на празднествах и которой могли быть неприятны некоторые выступления. 

Интересно, что непосредственными исполнителями создания памятника были русские люди: академик Опекушин, строитель академик Богомолов
и мастер каменного дела Баринов.

Цит. по:

 Published byThe Department of Russian Language and Literature University of Melbourne Parkville, Melbourne, 3052 Australia.
Published byThe Department of Russian Language and Literature University of Melbourne Parkville, Melbourne, 3052 Australia.

В приведенном тексте доклада Гришина прежде всего в глаза бросается восхищение Пушкиным как либералами-западниками (тогда это были не современные космополиты-русофобы), которые возмущались только недавно отмененным крепостничеством и авторитарными порядками в государстве с довольно жесткой цензурой, так и славянофилами, преследовавшиеся полицией при Николае I и др. правителях за патриотические антиимперские взгляды, многие из которых на дух не переносили весь 18 век российской истории, в котором наша страна стала перенимать чужой культурно-цивилизационный западный протестанский код и всячески принижать Православие. Пушкин в своем гениальном творчестве как бы примирил на тот момент тех и других. Эта двойственность и речь Достоевского позволила впоследствии крайним консерваторам назвать взгляды последнего в «Дневнике писателя» «троянским конем либерализма в русском консерватизме». Надо думать, Пушкин также особого пиетета у них не вызывал. Теперь несколько слов о Дмитрии Владимировиче Гришине.

Справка из Australian Dictionary of Biography,

http://adb.anu.edu.au/biography/grishin-dmitry-vladimirovich-10373
http://adb.anu.edu.au/biography/grishin-dmitry-vladimirovich-10373

Достоеведение в Австралии зародилось практически одновременно с русистикой, инспирированной русской эмиграцией после Второй мировой войны. Начало преподаванию русского языка и литературы в университетах страны положила Нина Михайловна Кристесен (1911–2001). Прибывшая в Бризбейн в возрасте шестнадцати лет из Харбина, где она получила образование в русской школе, Кристесенс 1945 г. проживала в Мельбурне со своим мужем, редактором австралийского литературного журнала «Мэанджин». В Мельбурнском университете Кристесен собрала специалистов по русскому языку и литературе, прибывших в Австралию после Второй мировой войны. На отделение русского языка поступила З. А. Углицкая, которая ранее училась у В. В. Виноградова; затем Б. Кристаи Р. де Брэй, прибывшие из Англии, впоследствии ставшие учредителями новых русских кафедр университетов в Бризбейне (University of Queensland), Мельбурне  (Monash University) и Канберре (Australian National University). В  1953 г. на отделение русского языка и литературы Мельбурнского университета поступил Д. В. Гришин, прибывшийв 1949 г. в Австралию из Германии после получения в МГУ степени кандидата филологических наук.

Усилиями Гришина изучение творчества Достоевского стало научной дисциплиной. В 1957 г. он защитил докторскую диссертацию, впоследствии опубликованную в виде книги, и ввел достоеведение в научно-образовательную программу университета, обязательную для получения степени бакалавра и поступления в аспирантуру. Гришин дал толчок развитию австралийской науки о Достоевском, став точкой опоры для потенциально существующего интереса к творчеству русского писателя среди австралийской интеллигенции в послевоенный период. 

Австралийское достоеведение обрело международное значение с учреждением в 1972 г. Международного общества Достоевского (International  Dostoevsky Society, IDS). Следует отметить неоценимый вклад Гришина в подготовительную работу по учреждению этой организации, чье зарождение, таким образом, имело свои корни на пятом континенте. Гришин выступил с инициативой по созданию Международного общества Достоевского на конгрессе славистов в Праге в 1968 г. Результатом его усилий, как указывает Р. Нойхойзер  (R. Neuhäuser),  стал учредительный съезд исследователей творчества Достоевского, представлявших шестнадцать стран, в Бад-Эмсе (Германия) в сентябре 1971 г., где и состоялось учреждение IDS; Гришин был избран вице-президентом общества. К несчастью, он успел принять участие еще только в одном симпозиуме IDS в 1974 г., уйдя из жизни 19 сентября 1975 г. 

Работы Гришина играли значительную роль в мировом достоеведении, особенно в странах, где изучение творчества писателя было под запретом или продвигалось с трудом по идеологическим причинам. Гришин вспоминал, что, когда выбрал тему своей кандидатской диссертации в МГУ, связанную с творчеством Достоевского, научный руководитель советовал ему отказаться от нее, ссылаясь на то, что исследования по этой теме слишком хлопотны и опасны в условиях Советской России. Гришин настоял тогда на своем, продолжив и в Австралии заниматься малоприемлемыми для советской филологической науки темами  —  «Несвоевременными мыслями» Горького и переоценкой мифов, образовавшихся вокруг жизни и творчества Достоевского. Так, Гришин был убежден, что представление о «двух Достоевских» — «раннем» (до каторги) и «позднем»  (последнее)  —  научный предрассудок, не имеющий в действительности никаких реальных оснований.

Отметим, что в 1970-хгг. Гришину требовались немалые усилия, чтобы, проживая в Австралии, получить возможность работать в научных библиотеках и архивах СССР. Именно отдаленностью от русских научных филологических центров Москвы и Ленинграда, а также западно-европейских архивов и книгохранилищ, таких как Национальная библиотека в Хельсинки или Библиотека Конгресса в Вашингтоне, объясняются допущенные Гришиным некоторая неточность в сносках и лапидарность в обработке архивного материала. 

Научный подвиг Гришина состоял в том, что, проживая в Австралии — самой молодой стране западного мира, в которой самый старый университет  —  университет Мельбурна  — существовал всего около 100 лет, исследователь сумел соединить в научном и читательском диалоге русскую литературу и читателей Австралии, организовав в стране целенаправленное и методологически оснащенное преподавание русской культуры и литературы. Не говоря уже о месте, где проводились исследовательские работы Гришина, следует отметить, что и сами по себе они были увлекательными и методологически перспективными для своего времени. 

К числу бесспорных научных достижений Гришина относится его работа о «Дневнике писателя», где ставится вопрос о формировании синтетического жанра, вбирающего в себя черты художественного произведения, судебной хроники, критической статьи, мемуарного очерка и письма. Согласно концепции Гришина, «Дневник писателя» обладает функцией своего рода творческой лаборатории, в ней Достоевский вырабатывает свой особый слог письма, в котором Бахтин впоследствии увидел полифоническую структуру. Анализируя «Дневник писателя», Гришин вникает в суть идеологии, политических и философско-религиозных взглядов Достоевского, его отношения к месту России в европейской и мировой культуре. Культурно-политические темы «Дневника писателя» приводятся в книге Гришина в виде каталога цитат, в результате чего формируется ясное представление о миросозерцании Достоевского как русского и европейца, общественного деятеля своего времени.

Полный текст: http://classica.rhga.ru

Продолжение следует

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded