echelpanov

Categories:

Философия русской идеи (1)

Кочеров С.Н., Парилов О.В., Кондратьев В.Ю. Философия русской идеи: монография. Н. Новгород: Мининский университет, 2018. 288 с. ISBN 978-5-85219-573-9 

Рецензенты
доктор философских наук, профессор Л.Е. Шапошников
доктор философских наук, доцент И.А. Треушников 

Аннотация:

Монография представляет собой всестороннее концептуальное рассмотрение феномена русской идеи. Исследованы онтология, историософия и аналитика русской идеи; ее проявленность в прошлом и настоящем, а также возможные перспективы будущего развития.

Книга адресована всем, интересующимся отечественной философской мыслью. 

ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ: РУССКАЯ ИДЕЯ МЕЖДУ РУСОФОБИЕЙ И НАЦИОНАЛИЗМОМ
(О.В. Парилов)

Несмотря на то, что в последние годы написано огромное количество работ на тему русской идеи, суть ее до сих пор остается непроясненной. Ряд авторов скептически относятся к ее актуальности. Так, Д.С. Лихачев уверен: «Никакой особой миссии у России нет и не было», а общенациональную идею в качестве панацеи от всех бед он считает «крайне опасной глупостью» (Лихачев Д.С. Раздумья о России. – СПб., 1999. – С. 46, 31.). Но мы, скорее, согласимся с В.М. Межуевым, что «Идея… – не то, что можно изобрести, навязать сверху в качестве «панацеи от всех бед» или, наоборот, отбросить за ненадобностью. Она существует безотносительно к любым пожеланиям или протестам как выражение … культурной преемственности в духовной истории народа». Без национальной идеи «Россия – всего лишь бессодержательное пространство, открытое любому экспериментированию» (Межуев В.М. О национальной идее // Вопросы философии. – 1997. – № 12. – С. 8-9. 3).

Затемняет прояснение русской идеи, как особого призвания России, русского народа в мировой истории, вспыхнувший с новой силой на рубеже XX – XXI веков пресловутый спор между либералами-западниками, по справедливому утверждению В.М. Межуева, «в порыве национального самоуничижения впадающими в откровенную русофобию», и патриотами, зачастую, грешащими иной крайностью – «ксенофобией и национализмом».

Современная русофобия, отрицающая способность русского народа быть носителем, выразителем великой идеи, в целом дискредитирующая русское начало, весьма многолика. Наиболее распространенный вариант – либеральный прозападный космополитизм, утверждающий абстрактного всечеловека, трактующий западную цивилизацию как «универсальную», призванную ассимилировать «отсталую» русскую культуру (Кантор К.М. Четвертый виток истории // Вопросы философии. – 1996. – № 8. – С. 23). В этом же ключе – лживое очернительство духовной основы русской культуры – православия (См.: Пустарнаков В.Ф. Снова примат религиозной идеологии? // Вопросы философии. – 1995. – № 2. – С. 67; Кантор В.К. Пушкин, или Формула русской истории // Вопросы философии. – 1999. – № 7. – С. 43).

Именно в наши дни русофобия приобретает чрезвычайно тревожные тенденции: она проникает в ключевые сферы духовной, социальной жизни России и зачастую имеет латентный характер, а ее проводником выступает современное Российское государство (См.: Парилов О.В. О русской национальной идее, национализме и русофобии // В сборнике: Русский универсум в условиях глобализации Сборник статей участников Всероссийской научно-практической конференции. Научный редактор: Е.В. Валеева, Ответственный редактор: С.В. Напалков; Арзамасский филиал ННГУ; Фонд "Русский мир". – 2016. – С. 229-236.). На внешнем фоне патриотическихдеклараций и обличений враждебного Запада происходит шельмование российской истории и государственности, примером чему может служить вышедший под эгидой Министерства культуры РФ скандальный фильм «Матильда». На всеобщее обозрение выставлена интимная жизнь Российского императора, представленная как событие, определившее ход нашей истории.

Фильм приурочен к столетию русской революции и убийства царской семьи. Изощренным глумлением над российской историей, монархией является то, что Николая II, канонизированного Русской православной церковью, сыграл немецкий порноактер.

Еще один пример скрытой русофобии – разрушение русской культуры – к этому процессу причастно Министерство образования и науки РФ. Чтобы уничтожить культуру, достаточно уничтожить язык, являющийся культурным кодом народа. Наиболее эффективный способ разрушения языка – это замена живых слов мертвыми аббревиатурами, что и произошло в российском образовании в результате активных, но маловразумительных реформ последних лет (См.: Кузнецов А.П., Парилов О.В. Совершенствование качества вузовской подготовки юристов (обзор межвузовской научно-методической конференции) // Юридическое образование и наука. – 2002. – № 3. – С. 9-20). Устоявшиеся термины: учебная программа, зачет, экзамен, билет, дипломная работа, реформаторы заменили бессмысленными КИМами, ФОСами, ВКРами, ОПОПами. Вместо школы – МБОУ СОШ, вместо Центра развития детского творчества – МУДОД (Муниципальное учреждение дополнительного образования детей). Мы возмущаемся ущемлением русскоязычных, атакой на русский язык на Украине, в Прибалтике. Но откровенное издевательство над русским языком в нашей стране прошло незаметно, без общественных возмущений.

Современные русофобские тенденции следует рассматривать в контексте утверждения общества постмодерна, чрезвычайно агрессивного к любой национальной идентичности. Гражданин постмодернистского мира – субъект сетевого пространства, «общего пространства номадизма и смешения» (Хардт М., Негри А. Империя / Пер. с англ., под ред. Г.В. Каменской, М.С. Фетисова. М.: Праксис, 2004. – С. 336), не знающий ни государственных границ, ни национальной принадлежности.

Не менее чем западнический либерализм дискредитирует русскую идею современный национализм, тяготеющий к романтическому отождествлению реальной России со Святою Русью. Для национализма русская идея – не сверхзадание, а свершившаяся данность. Примером могут служить нынешние монархические движения или некоторые авторы русского зарубежья, рассуждающие о нашей исключительности по сравнению с иными
«обыкновенными» народами (См.: Назаров М. Русская идея и современность // Заговор против России. – Потсдам, 1993. – С. 180).

Один из ложных современных стереотипов – это исключительно негативная коннотация национализма, его отождествление с расизмом, национальным превосходством, сопровождаемым ксенофобией. Однако возможна и положительная трактовка национализма, как у И.А. Ильина: любовь к своему народу, стране, когда интересы своей нации имеют первостепенное значение (однако не в ущерб интересам других наций). В данном контексте национализм тождествен патриотизму. В своей фундаментальной монографии «Nationalism: myth and reality («Национализм: миф и реальность») американский автор B. Shafer приводит, как минимум, четыре трактовки национализма, из которых только одна имеет негативное звучание: «Любовь к… земле, расе, языку и исторической культуре; стремление к политической независимости, безопасности нации и забота о ее престиже; мистическая преданность… нации, народу…; доктрина, что данная нация… является или должна быть господствующей… среди других наций и должна совершать с этой целью агрессивные действия» (Shafer B.C. Nationalism: myth and reality. – N.Y., 1955. – Р. 6).

В любом своем понимании, как негативном, так и позитивном, национализм уводит от истинного понимания русской идеи. Национализм сосредоточен на национальных интересах. Любое государство стремится к защите своих национальных интересов – в этом заключается доминирующий тип политики.

Но вопрос о национальной идее, как верно отмечает В.М. Межуев, вырастает из принципиально иного источника, чем «осознание национального интереса» (Межуев В.М. О национальной идее // Вопросы философии. – 1997. – № 12. – С. 4).

Последний отражает внутренние задачи нации, хронологически и территориально обусловлен. Русская идея преодолевает национальные границы и даже границы мировой истории. Это высшее, глобальное призвание нации, прочитываемое в контексте метаистории, то, что задумал Бог о нации в вечности: «Идея… – это наличие у каждой нации системы ценностей, имеющей для нее более универсальный смысл, чем ее национальные интересы. Одно дело – защищать свой национальный интерес, другое – иметь идею, обращенную к мировому сообществу. Иными словами, интерес – это то, что мы желаем для себя, идея – то, что полагаем важным, существенным для всех».

Следует прояснить вопрос о субъекте, т.е. носителе и выразителе русской идеи. Проблема эта не простая, предполагает различные точки зрения. К примеру, для Ф.М. Достоевского носитель русского национального самосознания – дворянин, «как провозвестник всемирного гражданства и общечеловеческой любви». Однако надо уточнить трактовку великим писателем дворянства. Главный критерий здесь – отнюдь, не сословная принадлежность, но «уровень культуры, состояние духа» (Гулыга А.В. Русская идея и ее творцы. – М., 2003. – С. 118). Прав А.В. Гулыга, что Достоевский показывает вырождение сословного дворянства и «мечтает о том времени, когда дворянином станет весь русский народ». Таким образом, получается, что носителем русской идеи, по его мнению, является русский народ вне сословных рамок.

Подобную точку зрения разделяют многие исследователи. Яркий пример – славянофилы, склонные видеть в русском народе набор идеальных качеств, выделявшие его «духовную сущность», основа которой – православие и общинность, рассматривавшие народ как основного носителя соборного
сознания.

Однако, понятие «народ» расплывчато, многозначно. Кто же является выразителем национального самосознания: граждане данной страны («российский народ»)? Общность людей на этнической почве? Народ как носитель и хранитель национальной культуры, ценностей и святынь? Или может быть народ как простонародье – социальный слой, противостоящий интеллигенции, власти? Именно последняя общность, по мнению ранних старообрядцев, является выразителем национального самосознания, но – с оговоркой: простой народ, сохранивший верность «истинному» (в понимании старообрядцев) православию.

Если выразителем национального самосознания является народ, то, опять же вопрос, он сила ведущая или ведомая?

В решении проблемы носителя русского национального самосознания, русской идеи ценной представляется точка зрения В.Н. Сагатовского, с которой мы, в целом, согласны. Автор выделяет три силы, являющиеся выразителями национального самосознания: 1. Народ в культурологическом смысле (как хранитель традиций, ценностей, «в духовной почве которого укоренена национальная культура» Сагатовский В.Н. Русская идея: продолжим ли прерванный путь? Серия: Россия накануне XXI века. Выпуск 2. – СПб., 1994. – С. 43). Одно необходимое условие: данная сила должна быть ведущей, т.е. имеющей активную жизненную позицию (пример негативных последствий пассивного следования традиции – широкий процесс «раскрестьянивания», гибели русской деревни). В культурологическом смысле нельзя отождествлять с народом лиц, индифферентных к национальным святыням, духовным ценностям. Как правило, это люди со стойким четко выраженным потребительским индивидуалистичным мировоззрением. 2. «Национальная интеллигенция, как сила ведущая, выполняющая функцию самосознания нации». «Интеллигент» – понятие неоднозначное и неприменимое к эпохе средневековья, поэтому мы склонны второго субъекта трактовать не как интеллигента, а как историческую личность, мыслителя. Наконец, 3. «Те, кто управляет реализацией русской идеи в жизни общества таким образом, что служба выступает для них как служение», т.е. практические деятели, вершащие судьбу нации, реализующие идеальные установки в контексте национального самосознания. Речь идет о представителях высшей государственной власти.

Пример позитивного проявления трех обозначенных сил в выработке национальной идеи можно, в частности, усмотреть в концепции Филофея «Москва – третий Рим». Наряду с народом – носителем национального менталитета, духовных ценностей и культуры, налицо активная роль исторической личности как выразителя национального самосознания того времени (сам автор Посланий); наконец, очевидна и третья сила, долженствующая, по мнению Филофея, реализовать мессианские установки, – опирающийся на Церковь русский царь.

Важно отметить, что русская национальная идея прочитывается, прежде всего, в культурном контексте. Верно, пишет В.М. Межуев, что в культуре заключается «душа России, ее смыслообразующее начало. Русскую идею питает не имперское прошлое, не традиционные, архаические устои экономической и политической жизни, не антропологические особенности «славянской расы», а именно культура, … определившая лицо России, ее духовный облик» (Межуев В.М. О национальной идее // Вопросы философии. – 1997. – № 12. – С. 9).

Необходимо также отметить, что с одной стороны русская идея ноуменальна, трансцендентна (поскольку выходит за пределы не только национальных границ, но и земной истории), с другой стороны, – исторична. Русская идея не есть образование статичное, раз и навсегда заданное. Ее интерпретация варьируется в зависимости от конкретных исторических (политико-экономических, культурных, социальных) особенностей эпохи, мировоззрения исследователей. И даже видение русской идеи авторами этой
книги может не совпадать. Читатель имеет право на собственную позицию относительно сути исследуемого феномена.

(с. 4-8)

ГЛАВА 1. ОНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ИДЕИ

1.1. Соотношение концептов «идея» и «русская идея»
(О.В. Парилов, В.Ю. Кондратьев)

Русская идея является производным аспектом более общей категории – «идея», философский смысл которой следует прояснить. Первооткрывателем категории «идея» является Платон. Средневековые исследователи текстов Платона приводят следующие этимологические значения терминов idea, eidos. Патр. Фотий: «быть видимым»; лексикограф Свида: «зрелище», «созерцание», «вид», «род», «образец», «начало», «причина», «отличительные признаки» (в данном случае идея трактуется как понятие); Анфим Газис: «форма», «зрелище», «вид», «образец». Очевидно, что синтез приведенных трактовок предполагает понимание идеи как основанного на созерцании обобщенного знания, «ведения». Это подтверждают однокоренные термины в других языках: санскритские vedah (познание) и vidman (мудрость), древнецерковнославянское ВНДЪ (См.: Флоренский П.А. Соч.: В 4 т. – М., 2000. – Т. 3 (2). – С. 126-127.). Идея, исходя из этого, – нечто общее вещей, которое постигается через их сравнение по внешнему виду или образцу; в частности, национальная идея выкристаллизовывается в результате сопоставительного анализа культурных особенностей различных наций. Диалектик «достаточно различает, во-первых, одну идею, распростертую всюду через многое… во-вторых, многие взаимно различные, содержимые одною извне» (Платон. Соч. – М., 1879. – Ч. V. – С. 549). В самом общем виде идея, по Платону, – это «единое во многом» или идеальная ноуменальная сущность, составляющая внутреннюю основу для разрозненных, но сходных индивидуальностей, данных в опыте.

Вопрос об идеях – один из центральных в философии, он, по верному выражению П. Флоренского, «господствует над всей философией», ибо поднимает ключевые проблемы – «Что действительно? Что познаваемо? Что ценно? Данный ли, здесь переживаемый момент или нечто, хотя и соотносящееся с ним, но вечное и вселенское?» (Флоренский П.А. Соч.: В 4 т. – М., 2000. – Т. 3 (2). – С. 73.).

Вне учения об идеях невозможно говорить о достоверном познании, ибо познание лишь тогда ценно, когда его результаты преодолевают пределы наличного момента, единичного бытия и становятся необходимыми и всеобщими. Учение об идеях выступает основой для раскрытия других частных философских проблем, к примеру, индивида как носителя национального самосознания; проблемы менталитета. Менталитет – это и есть «единое во многом», т.е. идеальная сущность, позволяющая объединить разрозненных индивидов в единую национальную целостность.

У Платона можно выделить производную от вышеприведенной трактовку идеи – как сверхчувственный первообраз, первопричина определенного класса предметов эмпирического мира. К примеру, есть прекрасные вещи, а есть их идеальный первообраз – прекрасное само по себе: «Если существует что-либо прекрасное помимо прекрасного самого по себе, оно… не может быть прекрасным иначе, как через причастность прекрасному самому по себе» (Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид. – М., 1999. – С. 59).

По Платону идеи объективны, хотя пребывают вне времени и пространства (в «наднебесном пространстве»); они вечны: безотносительны, неуничтожимы и неизменны. Вещи же текучи, смертны, относительны: «Безвидное (идеи – О.П.) всегда неизменно, а зримое (вещи – О.П.) непрерывно изменяется» (Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид. – С. 34). Если вещи эмпирии постигаются чувственно, то их идеальные первообразы – исключительно разумом: «Эти вещи (чувственные – О.П.) ты можешь… ощутить с помощью какого-нибудь из чувств, а неизменные сущности (идеи – О.П.) можно постигнуть только лишь с помощью размышления». По Платону, мир подлинный (идей) трансцендентен миру неподлинному (вещей).

Высшей, согласно Платону, является идея блага. Благо сообщает предметам «способность существовать и получать от него сущность»; «Идея блага – … самое важное знание; через нее становятся пригодными и полезными справедливость и все остальное». Возведение греческим философом идеи блага на вершину иерархической пирамиды идей есть утверждение целесообразности мира, ибо, по Платону, все стремится к благу: «К благу стремится любая душа и ради него все совершает». Это сообщает учению Платона телеологический момент. В данном контексте очевидна еще одна сущностная трактовка идеи – высшая цель, идеал, к которому как к благу стремится вещь: «Существует два начала: одно само по себе, другое же вечно стремящееся к иному… Одно всегда существует для другого, другое же является тем, ради чего всегда существует существующее для другого».
Важно, что идеи в данном смысле укоренены в трансцендентном, божественны; они – проекции Абсолюта на эмпирию. Об этом свидетельствуют встречающиеся у Платона однокоренные термину «идея» слова ideai, eidon, означающие «божественные образы» и вместе с тем конкретное созерцаемое совершенство (См.: Флоренский П.А. Соч.: В 4 т. – Т. 3 (2). – С. 133). В этом смысле П. Флоренский трактует идеи как «малые облики горних основ жизни».

Платоновское понимание идеи как высшего идеала и цели существования коррелирует с размышлениями о национальном самосознании, национальной идее. Временное и относительное эмпирическое бытие нации в данном контексте следует трактовать как «становление»; национальная же идея – как высшая благая цель бытия нации, как укорененный в трансцендентном ноуменальный идеал. И в этом смысле построения русских философовидеалистов столь же телеологичны, что и Платона.

Платон трактует идею преимущественно онтологически. Однако в его сочинениях присутствует и ее гносеологическая интерпретация – как мысленный идеальный образ, адекватно отражающий объект эмпирического бытия; не только как сущее, но и как знание о сущем. Благо, по Платону, означает целесообразность, разумность, т.е. соответствие вещи ее идее. Отсюда, постигнуть, в чем заключается благо вещи, означает – постигнуть идею этой вещи, т.е. свести посредством разума весь комплекс чувственных восприятий к сверхчувственному целесообразному единству или закону. В гносеологическом смысле идея Платона – общее или родовое понятие о сущности предмета, а искусство познания (по Платону – «диалектика») – это искусство делить предметы и понятия о них на роды и виды (См.: Асмус В.Ф. Античная философия. – М.: Высшая школа, 2001. – С. 137, 141). Познание здесь предполагает реализацию двойного метода: отыскание во многом единого или общего («способность, охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно») и, обратный метод, – деление родов на виды («наоборот, способность разделять все на виды, на естественные составные части, стараясь при этом не раздробить ни одной из них» Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид. – С. 176 ).

Исходя из этого, постичь идею – значит вычленить то, что соединяет разрозненные фрагменты бытия воедино, найти единое во многом (применение первого метода). Определить, в чем именно индивиды не разобщены, означает, ни много нимало, «решение проблемы универсалий (т.е. идей – в терминологии средневековой схоластики – О.П.)» (Флоренский П.А. Соч.: В 4 т. – Т. 3 (2). – С. 86.). В данном контексте идеей будет логическое произведение тождественных признаков сходных индивидов. Для объективного идеалиста Платона полученная умозрительная сущность, позволяющая свести индивиды к одному виду, – не только результат мышления, но и объективная реальность. Чем большее число сходных индивидов (в данном случае – общностей) будет сопоставляться, тем ярче, определеннее, достовернее будет объединяющая их идея, как единое во многом.

Если мыслить идею в контексте разделения родов на виды (второй метод), то исходить следует из положения, что «род и его виды – это сущности, из коих род безвиден сам, но имеет в себе виды, и видами своими сквозит в членах рода». Народ в этом случае следует трактовать как род (единый корень здесь не случаен) – не фиксируемую в эмпирии, постигаемую лишь разумом сущность, являющуюся внутренним органическим единством для видов, в данном случае – конкретных народов, имеющих каждый – свои ценности и святыни, свои значительные ареалы обитания, свои богатые истории и сложные самобытные культуры. Индивидами в данном случае будут эти же народы, но взятые в эмпирии, на определенном хронологическом срезе. Опираясь на построения ученика Платона – Порфирия, П. Флоренский дает обобщенную картину различных трактовок идеи (или universalia) в разных философских течениях древности и средневековья, адаптированную к языку современной философии. Идеи имеют существование: (1) объективное, т.е. вне познающего разума (реализм), либо (2) субъективное, т.е. только в разуме, как термины (терминизм). Если идеи – объективная реальность, то они либо (1.1) трансцендентны вещам (строгий реализм или платонизм), либо (1.2) имманентны вещам (умеренный реализм или аристотелизм). Если идеи существуют лишь в разуме, то они: (2.1) проявляются как общие понятия (концептуализм), либо (2.2) только как имена, слова (номинализм). К примеру, идеи трансцендентны вещам, но имеют свою проявленность в вещах, их можно осмыслить в общих понятиях и выразить в терминах – такова трактовка строгого реализма (платонизма). Или, идеи существуют лишь как продукты разума (понятия) и выражаются в терминах – такова точка зрения концептуализма.

Приведенная П. Флоренским классификация проявляемости идеи в четырех «осях координат» – в четырех сферах бытия (идея как таковая, вещь, понятие, термин) может быть спроецирована на национальную идею.

1. Идея – бытие национальной идеи как таковой, как умозрительного идеала
бытия нации;

2. Вещь – проявленность, воплощаемость национальной идеи в эмпирии;

3. Понятие – осмысление, адекватное отражение в мысленных образах сущности национальной идеи;

4. Термин – вербальное выражение сущности национальной идеи. 

Данная трактовка возможна как в духе платонизма – национальная идея трансцендентна эмпирическому бытию нации (словами В.С. Соловьева, то, что замыслил Бог о нации в вечности), так и в духе аристотелизма – национальная идея имманентна эмпирическому бытию нации, вырастает из него (В.С. Соловьев: что нация думает сама о себе).

В период античности, средневековья идея преимущественно трактуется онтологически. В эпоху Нового времени она обретает гносеологический акцент, мыслится в привычной нам интерпретации – как понятие, замысел, руководящий принцип. Гегель: «Идея есть адекватное понятие, объективно истинное или истинное как таковое» (Гегель Г.В.Ф. Наука логики: В 3 т. – М., 1970. – Т. 3. – С. 209).

В данном контексте, богатую по содержанию трактовку идеи предлагает И. Кант. В раскрытии сущности идей Кант исходит из того положения, что они возникают в результате попыток разума перешагнуть границы чувственного опыта, т.е. идеи, полагает он, относятся исключительно к области умозрительной: «В опыте нет ничего совпадающего с идеями… наш разум уносится вдаль так далеко, что ни один предмет, который может быть дан опытом, никогда не сможет совпасть с этими знаниями» (Кант И. Соч.: В 8 т. – М., 1994. – Т. 3, кн. 1. – С. 283.).

Что же такое идея по Канту? Немецкий философ различает две формы познания: созерцание, «имеющее непосредственное отношение к предмету и всегда бывающее единичным», а также понятие, «имеющее отношение к предмету опосредованно, при посредстве признака,… общего для нескольких вещей». Понятие также бывает двух видов: эмпирическое, основанное на «образе чувственности», а также чистое, «имеющее свое начало исключительно в рассудке». Это чистое понятие, «выходящее за пределы возможного опыта», и есть, по Канту, идея или «понятие разума». Немецкий философ вводит также категорию «трансцендентальная идея» или «априорное понятие», «чистое понятие разума». Трансцендентальные идеи «определяют согласно принципам применение рассудка в совокупности всего опыта», иными словами, идеи служат базисом, точкой опоры всего теоретического познания. Значимость приведенных рассуждений И. Канта заключается в том, что не всегда наличный исторический опыт коррелирует с трансцендентальным идеалом – национальной идеей (история слишком изменчива), но это не повод для отказа от национальной идеи.

В нравственной области Кант дает несколько иную трактовку идеи. Она интересна нам, поскольку размышления о национальном самосознании, национальной идее, полагаем, причастны области нравственности. В сфере морали Кант еще более скептичен по отношению к чувственному опыту: «В отношении нравственных законов опыт (увы!) есть мать видимости, и, устанавливая законы того, что я должен делать, было бы… предосудительно заимствовать их из того, что делается».

В области нравственной Кант выделяет «чистую идею добродетели», т.е. умозрительный идеал, образец, на который должен ориентироваться человек (или нация) в своем поведении. Умозрительность, недостижимость идеала вовсе не предполагает того, что «эта идея есть химера» – лишь на ее основе человек (нация) может оценивать свое действительное моральное состояние: «Всякое суждение о моральном достоинстве или моральной негодности возможно только при посредстве этой идеи». В русле кантовских построений, национальную идею, таким образом, можно интерпретировать как эталон, идеальный критерий оценки наличного эмпирического бытия нации: «Хотя этого совершенного строя (у нас – полной реализации национальной идеи – О.П.) никогда не будет, тем не менее, следует считать правильной идею, которая выставляет этот maximum в качестве прообраза, чтобы, руководствуясь им, постепенно приближать… общественное устройство к возможно большему совершенству».

В нравственной области, по Канту, идеи выступают еще и «действующими причинами поступков». Таким образом, в русле кантовской интерпретации, национальная идея, во-первых, постулирует высшие цели для носителей, выразителей национального самосознания, данной идеи; во-вторых, так или иначе детерминирует активность данных субъектов в достижении указанных целей.

Итак, мы рассмотрели различные трактовки идеи: в онтологическом, гносеологическом, аксиологическом ключе, но все они, на наш взгляд, сводятся к одной сущностной формуле: идея – как единое во многом (в пределе – во всем). Русская национальная идея – и есть единое во многом – духовная сущность, объединяющая индивидов – носителей и выразителей русского национального самосознания в единую общность.

Очень важно, что русская идея проявилась как на теоретическом уровне, так и на уровне общественной психологии, массового национального сознания; вне данной проявленности на ментальном уровне русская идея, как историкофилософский феномен, утратила бы содержательное наполнение, превратилась бы в пустую абстракцию, отвлеченное теоретизирование. Уже в XV в. тема особого мессианского призвания Руси стала достоянием соборного национального самосознания русского народа – именно тогда выкристаллизовался символический образ Святой Руси. Как верно пишет А.С. Панарин, «наша идентичность в качестве Святой Руси… определилась в XV в. в форме народа – защитника православного идеала, который больше некому охранять» (Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. – М., 2003. – С. 7.). Подобное мироощущение отразилось в древнерусских народных стихах, легендах («Голубиной книге», «Повести о новгородском белом клобуке»). В XVI в. идея особой миссии Руси, как единственного и последнего оплота подлинной христианской духовности получает свое оформление в идеологеме «Москва – третий Рим» и сохраняет свою актуальность, доминирует в мировоззрении самых широких слоев русского народа, по крайней мере, до 2-й половины XVII в.

В XX в. тема особого мессианского пути России на ментальном уровне, хотя, по мнению Н. Бердяева, во многом, в извращенной форме, проявилась в русском коммунизме: «Русский коммунизм есть извращение русской мессианской идеи. Он утверждает свет с Востока, который должен просветить буржуазную тьму Запада…». Наряду с негативными последствиями: «дегуманизация, отрицание ценности… человека», Н. Бердяевым отмечается и «социальная правда» русского коммунизма – «раскрытие возможности братства людей и народов» (Бердяев Н.А. Русская идея. – Харьков, М., 1999. – С. 236, 237.), что является существенным аспектом русского национального самосознания, русской идеи.

(с. 8-14)

Продолжение следует


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded