echelpanov

Categories:

Философия русской идеи (3)

Кочеров С.Н., Парилов О.В., Кондратьев В.Ю. Философия русской идеи: монография. Н. Новгород: Мининский университет, 2018. 288 с. ISBN 978-5-85219-573-9 

Некоторые главы из научной монографии

Судьба русской идеи в советский период истории России

В России советской, во времена тотального господства марксистсколенинской идеологии, русская идея была отвергнута по идеологическим причинам – как противоречащая пролетарскому (затем социалистическому) интернационализму во внешней политике и как враждебная положению о равенстве всех наций в Советском Союзе в политике внутренней. Сначала ее объявили «реакционной выдумкой» русских религиозно-идеалистических мыслителей, а позднее предали забвению вместе с именами последних. В 1920-е гг. даже понятия «русский» и «Русь» вызывали идиосинкразию у идеологов и пропагандистов строительства нового общества. В эти годы «глава марксистской исторической школы в СССР» М.Н. Покровский, автор изречения «История – это политика, опрокинутая в прошлое», назвал сам термин «русская история» шовинистическим и контрреволюционным, как якобы принижающий роль в истории других народов многонациональной России. А поэт Пролеткульта Дж. Алтаузен в своих стихах призвал в 1929 г. переплавить памятник Минину и Пожарскому, обосновав свое предложение: «Подумаешь, они спасли Рассею! // А может, лучше было б не спасать?».

Верность нарушенной традиции сохраняли только немногие мыслители «серебряного века», оставшиеся в стране. Поскольку обращение к русской идее было чревато обвинением в великодержавном национализме и прямой контрреволюции, в своих работах они могли касаться лишь аспектов этой темы. Так, П.А. Флоренский (1882 – 1937) в статье «Итоги» (1922), написанной для его последнего труда «У водоразделов мысли», говорит о соборности. «Живя, мы соборуемся сами с собой, – заявляет он, – и в пространстве, и во времени, как целостный организм, собираемся воедино из отдельных взаимоисключающих – по закону тождества – элементов, частиц, клеток, душевных состояний и пр. и пр. Подобно мы собираемся в семью, в род, в народ и т.д., соборуясь до человечества и включая в единство человечности весь мир» (Флоренский П.А. У водоразделов мысли // Флоренский П.А. Соч.: в 2 т. – М., 1990. – Т. 2. – С. 343). В начале 1940-х гг. А.Ф. Лосев (1893 – 1988) также пишет о соборности, которую он выделяет в качестве одной из особенностей русской философии. «Тут мало сказать, – отмечает философ, – что русские имеют в виду общественность, социальность, человечность и общечеловечность. Общественности сколько угодно в Англии и в Америке, и социальными идеями полна вся французская литература. Тут имеется в виду социальность как глубочайшее основание всей действительности, как глубочайшая и интимнейшая потребность каждой отдельной личности, как то, в жертву чему должно быть принесено решительно все» (Лосев А.Ф. Основные особенности русской философии // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. –
М., 1991. – С. 509). Для представителей же советской марксистской философии русская идея была псевдоисторическим мифом или артефактом религиозного идеализма.

Однако в период самых тяжелых испытаний носители советской идеи были вынуждены обратиться к наследию идеи русской. 22 июня 1941 г. в борьбу не на жизнь, а на смерть вступили два государства, убежденные в своем превосходстве над другими странами, поскольку оба сознавали себя носителями «абсолютной идеи». Британский историк Э. Карр образно выразил эту мысль, заметив, что в битве под Сталинградом сошлись в смертельной схватке две школы философии Гегеля. Прямое противостояние советского коммунизма и германского национал-социализма оказалось настолько беспощадным, что в критический момент лидеры советского государства решили укрепить коммунистические идеалы верой в национальные святыни русского народа. С этой целью атеистическая власть заключила союз с православной церковью, а в армии и на флоте были введены высшие ордена имени прославленных полководцев, которых до этого поносили как верных слуг самодержавия. Оказалось, что в основе советского патриотизма лежит та же любовь к своей земле и своему народу, что веками питала российский патриотизм, а призывы идти в бой за Родину, Сталина и коммунизм напоминали обещания умереть за Бога, Царя и Отечество (Как с присущей ему резкостью преувеличения писал А.А. Солженицын, «Сталин от первых же дней войны не понадеялся на гниловатую порченую подпорку идеологии, а разумно отбросил ее, почти перестал ее поминать, развернул же старое русское знамя, отчасти даже православную хоругвь, – и мы победили!». – Солженицын А.А. Письмо вождям Советского Союза // Солженицын А.А. Публицистика: в 3 т. – Т. 1. – Ярославль, 1995. – С. 156-157). Характерно повышение внимания ко всему «русскому» («русский характер», «русские люди», «великая Русь» и т.д.), что отличало советское искусство 1940-х гг. по сравнению с двумя предыдущими десятилетиями. Вынужденное включение коммунистическим государством в арсенал своих идеологических средств национально-патриотических реминисценций говорило о размывании коммунистической идеи, для чего имелись серьезные основания. Советская идеология соединяла гордость строителей социализма в одной стране с верой в победу коммунизма на всей земле, сублимируя пассионарность религиозного мессианизма в пафос исторического лидерства. Сознанию советских людей была присуща не только вера в высшую справедливость социального строя, но и чувство уверенности в завтрашнем дне и убеждение, что их страна является главным борцом за социализм и мир во всем мире. Но советское общество было очень далеко от построения коммунизма, движение к которому оправдывало все невиданные жертвы, что были им принесены, и неслыханные трудности, что оно преодолело на этом пути. Правящей партии необходимо было уточнить ориентиры, закреплявшие за ней право быть руководящей и направляющей силой общества. Она также должна была объяснить народу-победителю, почему представители самого передового в мире общества живут беднее, чем эксплуатируемые труженики в побежденных ими странах капитала.

Реакцией на эти трудности во многом и стала речь Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС, где он выступил с обвинениями в адрес Сталина, который, по его словам, грубо нарушил курс движения к социализму, завещанный Лениным. Хрущев не только ответил, «кто виноват», но и указал «что делать», предложив принять новую программу партии, где надлежит предельно ясно обозначить ее главные цели и задачи, а также сроки их достижения. При его активной поддержке была принята III программа КПСС (1961 г.), в которой говорилось о полной и окончательной победе социализма в СССР, а также впервые было объявлено практической задачей развернутое строительство коммунизма. В программе было заявлено, что «коммунизм выполняет историческую миссию избавления всех людей от социального неравенства, от всех форм угнетения и эксплуатации, от ужасов войны и утверждает на земле Мир, Труд, Свободу, Равенство, Братство и Счастье всех народов» (Программа КПСС. – М., 1961. – С. 6). Веру в серьезность намерений КПСС выполнить обещанное должны были укрепить конкретные сроки: к 1970 г. планировалось превзойти уровень производства и производительности труда в США, а к 1980 г. – создать материально-техническую базу коммунизма в СССР. Кроме того Хрущев настоял на том, чтобы в новую программу было включено заверение: «Партия торжественно провозглашает: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!».

Борьба нового руководства партии с «культом личности» Сталина, которая привела к известной демократизации партийной и общественной жизни, положила начало знаменитой «оттепели», ознаменовавшейся высокими темпами роста производства и оживлением духовной жизни. Однако процесс десталинизации, начатый Хрущевым, не мог не привести к десакрализации и деидеологизации советского государства, к признанию таких явлений в его истории, которые были несовместимы с идеалами коммунизма. «Разрушение идеократической основы государства, – считает С.Г. Кара-Мурза, – велось и через "приземление идеалов" – замену далекого образа справедливой и братской жизни в изобильной общине прагматическими критериями потребления, к тому же необоснованными» (Кара-Мурза С.Г. Указ. соч. – Кн. 2. – С. 31). Этому способствовала и смена поколений правящей элиты, при которой место людей, делавших революцию и не забывших о ее идеалах, заняли люди, помышлявшие более всего о стабильности в государстве и сохранении своих привилегий. Их стараниями коммунизм снова оказался перенесен в далекое будущее, план его построения постепенно был предан забвению и заменен пропагандой идеи «развитого социализма», достижение которого было провозглашено в новой Конституции СССР (1977 г.). Тем не менее, идея коммунизма сохранялась как «символ веры» и в этом качестве являлась важным показателем идентичности представителей советского общества. «Конечно, мало кто верил в возможность коммунистического земного рая, – философски замечает А.А. Зиновьев. – Но ведь и в христианский рай вера была не такой уж всеобъемлющей и безусловной».

Однако эта утопическая перспектива убеждала и устраивала далеко не всех. Одним из важных последствий хрущевской «оттепели» стало появление в стране диссидентства, представители которого, критически относясь к официальной идеологии, разделились на «западников», призывавших брать пример с либеральной Европы, и «национал-патриотов», отстаивавших историческую и культурную самобытность России. Ярким представителем «западников» был писатель В.С. Гроссман, который в своей повести «Все течет» (1963) с «чаадаевской» беспощадностью вынес приговор многовековой истории России. «Девятьсот лет просторы России, – пишет он, – порождавшие в поверхностном восприятии ощущение душевного размаха, удали и воли, были немой ретортой рабства. …Развитие Запада оплодотворялось ростом свободы, а развитие России оплодотворялось ростом рабства. … Рождение русской государственности было ознаменовано окончательным закрепощением крестьян: упразднен был последний день мужицкой свободы – двадцать шестое ноября – Юрьев день. … В феврале 1917 года перед Россией открылась дорога свободы, Россия выбрала Ленина. … Спор, затеянный сторонниками русской свободы, был наконец решен – русское рабство и на этот раз оказалось непобедимо. Победа Ленина стала его поражением. … В Ленине воплотилось русское национальное историческое начало, в Сталине – русская советская государственность».

Эти оценки героя повести, выразившего взгляды самого писателя на историю и культуру России, не лишены противоречий. Так, он заявляет: «Пора понять отгадчикам России, что одно лишь тысячелетнее рабство создало мистику русской души. И в восхищении византийской аскетической чистотой, христианской кротостью русской души живет невольное признание незыблемости русского рабства». Однако перед этим сам же утверждает: «Не в душе тут дело. И пусть в эти параметры, в леса и степи, в топи и равнины, в силовое поле между Европой и Азией, в русскую трагическую огромность тысячу лет назад вросли бы французы, немцы, итальянцы, англичане – закон их истории стал бы тем же, каким был закон русского движения». К тому же герой Гроссмана словно отбрасывает как несущественное, что страны Европы за прошедшее тысячелетие много раз устраивали гонения на свободу, а в XX веке явили миру диктатуры в Италии и Германии, Испании и Португалии, которые по силе давления на человека вряд ли уступали диктатуре Ленина и Сталина в России. Он также идеализирует «народную революцию» в феврале 1917 года, лидеры которой не выполнили ни одного из главных требований народа и выпустили из своих рук власть, которую подхватили большевики. И уж совсем без ответа остается вопрос, как же при такой «власти земли» над «русской душой», еще можно сохранять «стоический» оптимизм, присущий его герою: «…Я верю в неминуемость свободы. К черту птицу-тройку, ту, что летит, гремит и подписывает приговора. Свобода соединится с Россией!».

Совершенно иную позицию занимал в это время другой не менее известный писатель – А.И. Солженицын, который считался лидером националистического движения в советском диссидентстве. С Гроссманом его объединяет лишь неприятие коммунистической идеологии, что отличало его от многих выразителей национально-патриотических взглядов в 1960-х – 1970-х гг. (С.Ю. Куняев, В.В. Кожинов и др.). В 1973 г. Солженицын так характеризовал воззрения последних: «…Русский народ по своим качествам благороднейший в мире; его история ни древняя, ни новейшая не запятнана ничем, недопустимо упрекать в чем-либо ни царизм, ни большевизм; не было национальных ошибок и грехов ни до 17-го года, ни после; мы не пережили никакой потери нравственной высоты и потому не испытываем необходимости совершенствоваться; …коммунизм даже немыслим без патриотизма; перспективы России-СССР сияющие; принадлежность к русским или не русским определяется исключительно кровью, что же касается духа, то здесь допускаются любые направления, и православие – нисколько не более русское, чем марксизм, атеизм, естественно-научное мировоззрение; …писать Бог с большой буквы совершенно необязательно, но Правительство надо писать с большой. Все это вместе у них называется русская идея. (Точнее назвать такое направление: национал-большевизм. Солженицын А.А. Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни // Солженицын А.А. Публицистика: в 3 т. – Т. 1. – С. 63-64)».

В противоположность этому писатель утверждает: «А мы понимаем патриотизм как цельное и настойчивое чувство любви к своей нации со служением ей не угодливым, не поддержкою несправедливых ее притязаний, а откровенным в оценке пороков, грехов и в раскаянии за них» (Там же, с. 64). В то же время Солженицын считал своим долгом опровергать критиков русского народа, которые обвиняли его чуть ли не во всех бедах России и мира. Так, отвечая некому Горскому, чьи тезисы были во многом близки оценкам Гроссмана, он вопрошает его: «Не станем говорить, что Россией принесено мало зла. А – так называемая Великая французская революция и, стало быть, Франция принесли зла – меньше? Это – подсчитано? А третий Рейх? А марксизм сам по себе? …И наоборот: наш бесчеловечный опыт, который мы перенесли в основном собственной кровью и кровью роднейших нам народов, – может быть и пользу принес кое-кому на Земле подальше?» (Там же, с. 66).

Особенно же возмущает Солженицына, когда вина за все грехи русского народа возлагается на его «мессианское сознание» и русскую идею. «Такое лукавое извращение нашей истории, – пишет он, – даже не сразу понимается, настолько не ожидаешь его.

… Удары будто направлены все по Третьему Риму да по мессианизму, – и вдруг мы обнаруживаем, что лом долбит не дряхлые стены, а добивает в лоб и в глаз – давно опрокинутое, еле живое русское национальное самосознание.

…Традиция бешеного атеизма принята в традицию древнего православия. "Русская идея" – "главное содержание" интернационального учения, пришедшего к нам с Запада. А когда Марат требовал "миллион голов" и утверждал, что голодный имеет право съесть сытого …– это тоже было "русское мессианское сознание"?».

При всей важности подобных обсуждений темы русской идеи – в этих и других статьях, сохранивших свою актуальность до нашего времени, – следует учесть, что, будучи изданными в диссидентском самиздате, они оставались известны лишь узкому кругу «посвященных» и не доходили до широкой массы читателей. Большее влияние на общественное сознание имела журнальная полемика «Нового мира», с одной стороны, и «Молодой гвардии» и «Нашего современника», с другой, – в которой каждый из участников отстаивал свое видение своеобразия российской истории и культуры. Однако при всей важности споров советских «западников» и «почвенников» на темы, далеко выходящие за рамки литературы, к концу советского периода более востребованными оказались идеи русских философов прошлого. Так, еще в 1980-е гг. издательство «Современник» публикует избранные статьи и очерки ранних славянофилов. С 1989 г. издательство «Правда» начинает выпускать в свет как приложение к журналу «Вопросы философии» труды русских философов, преимущественно религиозно-идеалистического направления. С 1990 г. выходят репринтные издания произведений Бердяева, Ильина и других философов русского зарубежья. Поэтому в работах современных российских философов, историков и культурологов, посвященных национальному сознанию и, в частности, национальной идее, можно гораздо чаще встретить ссылки на Соловьева, Ильина и Бердяева, чем на Гроссмана и Солженицына. Однако, дискуссии 1960-х – 1970-х гг. – как между «западниками» и «почвенниками», так и внутри этих течений – побуждают еще раз задуматься над тем, в каком отношении состоит идея советского коммунизма с русской идеей. На сей счет среди исследователей нет единого мнения. Согласно Н.А. Бердяеву, «русский коммунизм, если взглянуть на него глубже, в свете русской исторической судьбы, есть деформация русской идеи, русского мессианизма и универсализма, русского искания царства правды, русской идеи, принявшей в атмосфере войны и разложения уродливые формы»590. В идее коммунизма, которая пришла в Россию с Запада, конечно, можно найти немало чуждого российским национальным традициям и ментальности (экономический детерминизм, воинствующий атеизм, просветительский рационализм и т.д.).

Тем не менее, ввиду задачи построения социализма в отдельной стране, к тому же в условиях враждебного окружения, идея коммунизма в советском обществе была подвергнута национальной обработке и приняла многие традиционные российские черты. Так, тот же Бердяев был вынужден признать, что в Советской России коммунистическое государство утверждало себя как «священное царство», предлагая свои варианты «мессианизма» и «универсализма», «искания правды»591. Еще категоричнее эти же мысли высказал А. Тойнби, который заявил, что «как под Распятием, так и под серпом и молотом, Россия – все еще "Святая Русь", а Москва – все еще "Третий Рим"».

С точки зрения В. Шубарта, высказанной в его книге «Европа и душа Востока» (1938), в России «национальной идеей является спасение человечества русскими» (Шубарт В. Европа и душа Востока. – М., 2000. – С. 194). Поэтому он полагает, что в разные периоды российской истории проявляется сходная «мироспасательная» политика. «Защита легитимности, – поясняет Шубарт, – освобождение славян, всемирная автономия рабочего класса – вот те различные идеалы, которые тем не менее коренятся в той же материнской почве. Общее у них то, что они не ограничиваются рамками России, а считают себя также призванными послужить большой части человечества за ее пределами» (Там же, с. 204). А.С. Панарин, склонный во всех других случаях к противопоставлению русской православной идеи и идеи коммунизма, также признает, что в них присутствует «мироспасательная экклезиастическая установка» (Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. – М., 2003. – С. 444). Дж. Хоскинг напоминает, что «идея Руси как тысячелетнего народного царства, несущего освобождение всему человечеству, служила основой национальной мифологии еще в XVI в. И с тех пор никогда полностью не исчезала из народного сознания…». 

Характеризуя советскую идеологию, А.А. Зиновьев замечает, что она «имела концепцию будущего идеального общественного устройства. …Страна жила с сознанием великой исторической миссии, что оправдывало все трудности и несчастья, обрушивавшиеся на нее. … Тесно связанной с идеей будущего земного рая была идея внешнего эпохального врага» (Зиновьев А.А. Гибель русского коммунизма. – М., 2001. – С. 47).

Разумеется, сходство между русской национальной идеей и советской коммунистической идеей не означает тождества между ними. Хотя некоторые политики и ученые пытаются вывести их из первоначального «христианского социализма», они возникли в различных исторических и социокультурных условиях и выразили разное мировоззрение. Достаточно указать, что классическому, а не рафинированному марксизму-ленинизму был присущ не просветительский атеизм, а воинствующее безбожие. Однако эти идеи обладают рядом общих интенций. Не случайно Россия (Советский Союз) представала в советской идеологии как страна, живущая по учению Маркса и Ленина, которое содержит высшую правду. Советских людей воспитывали в убеждении, что СССР является эталоном справедливости в мире. Пока враги будут пытаться уничтожить первое в мире государство рабочих и крестьян, их призывали неустанно крепить единство своих рядов, а коммунистов – дорожить единством своей партии. Достижение высокой цели требовало всей свободы человека, которая должна быть реализована посредством не индивидуального самовыражения, но приобщения к коллективному, социальному действию – труду или борьбе на благо общества. Это предполагало восхождение к высшей форме коллективизма, в которой можно усмотреть коммунистический аналог православной соборности. Согласно советской идеологии, СССР являлся особенным обществом, имеющим универсальное значение, так как он обладал идеалом, реализация которого всем миром должна была стать «концом истории». В этом и состояла миссия советского народа, который во времена суровых испытаний XX века выступал как Мессия по отношению к человечеству.

Поэтому дискредитация этой идеи в позднем советском обществе привела к тому, что оно утратило свой дух, лишилось смысла существования, дававшего всемирно-историческое оправдание всему его сложнейшему 70-летнему пути.

В это время, как пишет А.А. Зиновьев, «была потеряна эпохальная цель общества – ориентация на "полный коммунизм". … Разрушилось также сознание исторической миссии советского народа» (Там же, с. 76). Идеологический кризис совпал с кризисом экономическим и социальным. Тщетно последний советский лидер, стремясь реформировать СССР, заявлял, что «весь мир нуждается в перестройке, в качественном изменении». Тем самым последний раз в истории советского государства власть пыталась придать задаче модернизации своей страны характер всемирного задания, в котором советский народ, начав перестройку, якобы получал неоспоримое первенство перед другими народами.

Эта надуманная концепция не могла заполнить ту идеологическую пустоту, что образовалась в сознании миллионов людей, потерявших идею, которая – сначала действительно, затем формально – сплачивала их в течение десятилетий. Можно согласиться с А.С. Панариным, что «страна, внезапно лишившаяся настоящей идентичности и связанной с нею системы самозащиты, оказалась бессильной перед натиском носителей другой идеи – идеи обогащения любой ценой». Настало время задуматься о новой версии русской идеи.

(С. 138-145, электронная нумерация не совпадает с текстовой)

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded