echelpanov

Categories:

Церковь и театр

Чистюхин Игорь Николаевич — доцент кафедры режиссуры и мастерства актера Орловского государственного института культуры:

Однажды на занятиях, в группе будущих «артистов драматического театра и кино», когда по программе они осваивали искусство Византии, студенты вполне логично спросили об отношении Православной Церкви к театру. Этот вопрос был задан не из-за простого любопытства: дело в том, что накануне один из преподавателей назвал их будущую профессию бесовской, добавив, что им за это «всем придется гореть в аду». И вот будущие актеры, молодые ребята и девушки, искренне хотели разобраться в этом вопросе: под анафемой ли их профессия и они сами, или же все-таки жить и учиться стоит.

Как оказалось, нет ни одной (!) работы о театре, которая бы опиралась на церковное каноническое право. Встречаются либо популяризированные, либо ригористические или вообще поверхностные публикации. Это и послужило толчком для нашего исследования. Сразу скажем, что перед нами не стояла задача как-то «обелить», «реабилитировать» или «возвысить» театр (и зрелища), нам кажется, он в этом не нуждается, став давно частью общечеловеческой культуры. Важно установить истину, избавиться от клише и псевдомнений.

Как представляется, первое, с чего необходимо начать, — это разобраться в том, какие собственно «зрелища» существовали в эпоху зарождающего христианства, когда оно вырабатывало свое

отношение к ним? И что же подразумевалось в те времена под собирательным термином «зрелища»?

В период возникновения христианства, это слово — «specta-cula» (зрелища) — имело иное содержание, чем сейчас. Зрелищная жанровая палитра была чрезвычайно широка. Например, в Риме под ними подразумевали целый комплекс представлений:

a) «ludi gladiatorii» — игры (бои) гладиаторские;

b) «venationes ludi» — игры (травля) зверей;

c) «ludi cercenees» — игры в цирке, конские ристалища и гимнастические состязания;

d) «ludi scenici» — игры сценические или театральные представления: трагические и комические спектакли;

e) «scurrilibus ludicris» — шутовские представления: выступления мимов, смехотворцев, танцоров, акробатов и т.п.

О любом их этих видов могли писать как о «зрелище». Все они встречаются в правилах (канонах) Поместных и Вселенских Соборов, сочинениях Отцов Церкви, иногда по отдельности, иногда все месте. Первые два вида «зрелищ» не нуждаются в комментариях: эти кровавые игры вызывают неприязнь не только у христиан, но даже и у неверующих людей. Цирковые представления заслуживают отдельного исследования. Конские скачки ближе к азартным играм, ну а гимнастические состязания — это область спорта, и то и другое не относится к нашей теме.

В контексте исследуемой проблемы интереса заслуживают последние два вида. Это игры сценические или театральные представления: трагические и комические спектакли — ludi sce-nici; и шутовские представления: выступления мимов, смехотворцев, танцоров, акробатов — scurrilibus ludicris.

Нам со школьной скамьи известно древнеримское изречение — «хлеба и зрелищ». Этот возглас выражал основные потребности римской толпы в эпоху Империи. Но вот что за «зрелища» требовал столичный плебс? Это выражение, дошло до нас через X сатиру Ювенала и там, в подлиннике, мы читаем: «Continet, atque duas tantum res anxius optat, Panem et Circenses...» [23, s. 112].

(«Сдержан теперь и о двух лишь вещах беспокойно мечтает Хлеба и Зрелищ.»).

Как мы видим, здесь не общее указание на «зрелища» вообще, но употребляется очень точное наименование — «circenses», буквально: «цирковых игр». Важно это или нет? Без сомнения, для историка искусства разница огромная, но обыватель, возможно, даже не задумается об этой разнице. (...)

В некоторых сочинениях Отцов Церкви, авторитет которых очень высок и к чьим мнениям прислушиваются, встречаются неточности и ошибки, пусть и не критического характера, но тем не менее они есть. Каждый раз там, где речь идет о театре и зрелищах, необходимо тщательно проверять их высказывания на предмет исторического соответствия.

https://cyberleninka.ru/article/n/otnoshenie-hristianskoy-tserkvi-k-teatru-v-kontekste-nauchnogo-issledovaniya-tserkovnyh-kanonov

Руководитель московского театра «Камерная сцена» заслуженный деятель искусств России, академик РАЕН, профессор Михаил Григорьевич Щепенко:

«Искусство и театр – это изначально языческий феномен, поэтому если говорить о театре, как о явлении, то его надо отрицать с духовных позиций. На мой взгляд, театр может и должен осуществлять созидательную миссию, нести христианское служение, однако в большинстве случаев даже не пытается этого делать.

Но даже если такие попытки есть, как бы там ни было, актерская профессия опасна для души сама по себе. И эту опасность редко кто по-настоящему чувствует…

Первая ловушка – это дилемма выбора источника, из которого черпается вдохновение. Дело в том, что истинное творчество без вдохновения не существует. Вот только откуда оно исходит, это вдохновение, наваждение?..

На последнем фестивале школьных театров «Русская драма», который мы организуем уже 10-й год подряд, был показан спектакль «Детство убежало от меня» о Нике Турбиной [1] . Нике был дан гениальный дар, тяжкий крест, некое стихотворное наваждение, которое нашло, а затем кончилось: в итоге у неё был ряд покушений на самоубийство и, в конце концов, она погибла… Исполнительница роли Ники– 8-летняя девочка – играла, можно сказать, конгениально. Но было несколько жутковато, потому что здесь чувствовалось творчество со знаком «минус». Страшно, что она, эта удивительная девочка, тоже делается своего рода одержимой. Проблема очень серьезная…

Конечно же, источник творчества – Бог, но дальше может происходить страшная подмена. Об этом и Ф. Ницше писал: есть искусство от Бога, а есть искусство от дьявола. Марина Цветаева говорила: отдашься демону и ты поэт, а нет – всё, ты не поэт.

Что-то неоднозначное есть в творчестве – думаю, это связано именно с источником вдохновения.

Дьявол – обезьяна Бога, он не творец, но может, используя идущие от Бога дары, быть тем замутненным источником, из которого возникает искусство. И такое искусство губительно для души человека.

У А.Блока мы находим о его музе такие строчки:

«Есть в напевах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть».

Здесь очевидно присутствует сатанинское начало.

Каковы основополагающие лозунги сатанизма? Их два: «ничто не истина» и «всё дозволено». Эти две идеи привлекательны и искусительны для художника, потому что якобы дают свободу для самовыражения. Но принимая эти идеи, он оказывается в плену так называемой «своей истины», которая исключает абсолютную Истину, т.е. Христа. Чему и кому служит такое искусство, ясно без комментариев. И чем оно талантливее, тем больше его разрушительное влияние.

Когда мы ещё не были последовательно православными людьми, у нас шел спектакль «Чайка по имени Джонатан Левингстон». Он оказался манифестом всех восточных учений и был очень интересно решен сценографически. Попасть на него было очень сложно, билеты мгновенно раскупались. Даже сейчас, когда мы уже 15 лет спектакль не играем, в театр звонят и просят его возобновить.

«Чайка…» оказалась светозарным спектаклем, но это был свет совершенно другого порядка – холодный, люцифериальный, потому что не всякий свет исходит от Бога. Мы ставили этот спектакль с горячим посылом и не сразу разглядели, что в литературной основе культ эго – значит, холод.

В идеале через творчество, через художника должен говорить Бог. Это огонь любви.

Еще одна опасность в творчестве, неизбежное искушение, которого, наверное, не выдерживает никто, это искушение любоначалием. Любоначалие – это власть над людьми и наслаждение этой властью.

Тот же Ницше говорил, что всё в мире – это борьба за власть. Но если власть политическая, власть денег основана на насилии, принуждении, то у художника власть особая, основанная на добровольном подчинении зрителя, читателя, слушателя. То есть человек, как ни странно, хочет такой власти над собой.

И эта уточненная власть сладка: надо думать, что покривит душой тот художник, который скажет, что слава для   него ничего не значит.

Это очень серьезное искушение. Когда поп-кумиры кричат на концертах: «Я люблю вас!», что они хотят этим сказать? Кого они любят? Эту массу, которая излучает на них поклонение. Здесь возникает ситуация подмены, когда Бог становится не нужен. Взаимодействие «кумира» и толпы – это своего рода пародия на то, что происходит в храме.

Ведь толпа – это страшное дело: она принижает человека до уровня животного, человек в толпе перестаёт быть умным и добрым. Так что эта опасность еще и взаимная – для тех, кто поклоняется, и для тех, кому поклоняются.

Лицедейство. Это особая тема.

Мы знаем, что целомудрие, целостность личности – не то качество, которое характеризует современных людей. У одного афонского старца спросили: каковы наибольшие утраты нынешнего века? Он ответил: чувство благодарности и целомудрие.

Это большая проблема, поскольку если человек не цел, он мертв —   разделите какую-либо вещь на части, и она перестанет существовать.

Христианский подвиг в том и состоит, чтобы обрести целостность. Жизнь искушает нас: нам нужно в одном месте быть таким, в другом – этаким. Кто из нас не врет таким образом? Сложно обойтись без этого раздвоения, растроения… А актеру уже в силу своей профессии приходится раздваиваться, растраиваться и т.д. У человека может возникнуть ситуация, когда он не знает, кто он. Для актрис это более характерно, чем для актеров: они продолжают играть в жизни Офелию, Дездемону и т.п.

Это феномен перевоплощения на самом деле для души очень опасен, тем более, когда человек играет отрицательные роли.»

https://www.pravmir.ru/teatr-opasno-dlya-dushi/

Cвященник Виталий Колпаченко, настоятель храма в честь Воздвижения Креста Господня г. Хвалынск Саратовской епархии:

"Если мотивация актера — служение ближним, это очень хорошо. Ведь были в этом смысле люди исключительные, которые именно так воспринимали свое дело: Евгений Вахтангов, Михаил Чехов, Андрей Тарковский. Другое дело, что для христианина некоторые актерские техники просто непозволительны. Чтобы коснуться души зрителя, ты должен сопереживать материалу, вжиться в образ. Хотя, конечно, когда актер при этом вживается настолько, что перестает чувствовать грань между своей личностью и образами, в которые он перевоплощается, — это пагубно скажется на его душе. И здесь надо быть очень осторожным, чтобы это не превратилось в болезнь сознания. И возможно в таких случаях тоже стоит задуматься о целесообразности существования в данной профессии, по крайней мере, для христианина. Потому что Богу важна и ценна именно твоя личность в ее чистом виде, без примесей каких-то других — вымышленных и привнесенных насильно «личностей».

Наиболее, как мне кажется, здоровый и правильный театр — когда он является иллюстрацией к литературному или драматургическому произведению, и даже иногда лекцией в театрализованной форме. Мы видим неплохой опыт так называемых, православных театров, где члены труппы подбирают нравственно здоровый репертуар, отказываются в своих постановках от сомнительных техник, эпатажа, от установки на эффект в ущерб содержанию, и помимо всего прочего вместе пытаются вести церковную жизнь. А когда человек в одиночестве, ему в этой среде очень тяжело. Ведь все-таки, на мой взгляд, природа Церкви и природа театра слишком различны.»

Диакон Андрей Кураев (интервью для журнала «Театр»):

– Отец Андрей, как Вы относитесь к театру? Вообще, входит ли театр в сферу ваших интересов?

Мое отношение к театру оказалось искалеченным моей юностью. В 70–80-е годы театр воспринимался скорее в качестве политического оппонента власти, нежели художественного учреждения (любимовская «Таганка» ценилась за смелость более, нежели за художественность). Там ценились резкость реплики, жеста, мастерство создания подтекста, а не собственно эстетика. И, к сожалению, тогда не нашлось человека, который отучил бы меня смотреть на театр сквозь призму политики. А когда политическая конъюнктура изменилась, переучиваться было уже поздно. То, что мог бы дать мне театр, я, кажется, уже научился получать в других местах…

И в Церковь я пришел, по-своему бунтуя против театра. Понимаете, однажды в человеке просыпается жажда подлинности. Ему становится душно в мире культуры, в бесконечных взаимных отражениях образов, аллегорий, взаимных отсылок и цитат, скрытых и явных аллюзий…

Был такой замечательный православный проповедник архиепископ Сан-Францисский Иоанн, в миру – князь Дмитрий Шаховской. В эмиграции он был одним из друзей Марины Цветаевой, издавал с ней журнал… А затем ушел на Афон. Принял монашество. И спустя годы пояснил в своей биографии, почему он ушел в монахи: «Я затосковал в своих правдах и захотел истины». Однажды такая тоска просыпается в сердце человека, и он понимает, что культура, конечно, вещь замечательная, но нельзя не признать ее условность и вторичность. Наиболее глубокие человеческие состояния – то, что на языке философии называется экзистенциалами человеческого бытия, глубже и выше культуры. И именно это приводит человека в религию. (...)

Сегодня есть повод обсуждать противостояние Церкви и театра?

– Сегодня невозможно говорить о противостоянии Церкви и театра, так как сам театр очень многолик.

Я бы не советовал церковным проповедникам при беседе с современными актерами ограничиваться цитированием суждений древних святых отцов о театре. Это не формулы на все времена. Дело в том, что театр в эпоху поздней античности и средневековья был одним из главных оплотов языческой культуры. Вполне понятен гнев древних проповедников на какую-нибудь женщину, которая причащалась Христовой Крови, а потом шла в театр и изображала там богиню Минерву, падающую на колени перед Зевсом. В ту пору театр был слишком консервативен: он хранил языческую речь, когда уже настала пора христианской новизны…

И я бы хотел, чтобы инерционность, консервативность театра, которая когда-то сделала его врагом Церкви, сегодня помогла бы ему стать одним из хранителей христианской культуры.

Сейчас, я уверен, нас ждет торжество язычества, и в Православии останутся только люди думающие, умеющие сопротивляться массовой моде. Но мода всего лишь мода. У этого слова есть антоним – традиция, классика. Так вот, поскольку мы живем уже не в пятом веке христианской истории, а в двадцать первом, не стоит забывать, что за истекшие полтора тысячелетия возник феномен христианской культуры, у Церкви появились дети, и среди них – театр.

В условиях нынешнего примитивизирования массового сознания, всеобщей макдональдизации нашей жизни театр Чехова необходимо сохранить.

Сегодня театр может быть союзником Церкви. Как некогда Гомер хранил языческую традицию среди монастырей, так сегодня Шекспир и Гоголь хранят христианское наследие среди постмодернистских монстров.

Театр – это не Церковь. Но именно потому, что мы разные, мы можем быть в диалоге и сотрудничестве.

Скажите, а в прошлом можно отыскать аналогию современной массовой культуре?

– Это очень новый феномен. Мы живем в эпоху массового производства, в том числе идеологии, с помощью радио, газет, телевидения…

В традиционном обществе мы находим народную культуру, а это, конечно, иное. Известно, что у Церкви были непростые отношения с фольклором, да и скоморошество ее не очень радовало, поскольку в те времена Церковь очень хорошо понимала, что даже скоморошество является религией, утверждением языческого сознания под видом забавы.

Например, празднование новогоднего цикла. Восприятие нового года в традиционной культуре совершенно особое. Дело в том, что главная боль, забота древнего человека – забота об уничтожении истории. Человеку архаического мышления тяжело жить в истории как в пространстве уникального поступка уникальной личности. Он чувствует себя надежно, только копируя чей-то поступок, отождествляя себя с героем, который совершил некий акт, и когда все было удачно. Скажем, полинезийцы, отправляясь с острова на остров, убеждают себя, что это не они плывут, а тот человек, который впервые переплыл океан. Поэтому архаический человек воспринимает историю как экологическую катастрофу. Новогодние ритуалы у всех архаичных народов – попытка возвращения в точку альфа, когда не было ни меня, ни космоса, когда мы еще не грешили и все было возможно.

Поэтому скоморошество, выворачивание всего наизнанку, смена социальных ролей, смешение мужского и женского, молодого и старого, было способом возвращения к докосмическому хаосу. Вот этот религиозный подтекст святочных или масленичных праздников и раздражал церковных проповедников в былые века.

Скоморошество было альтернативой крещения и исповеди, ибо норовило обновить жизнь без покаяния просто хохмами и переодеваниями…

Но сегодня, бесспорно, все иначе, и Церковь не протестует против театра как такового. Для Церкви сегодня главный вопрос в том, какое мировоззрение утверждается с помощью того или иного художественного метода.

То есть сам факт актерской игры сегодняшней Церковью не воспринимается как грех?

– А это уже другой вопрос. Что касается актерской игры, то Церковь обязана предупредить актера, что занятие, им выбранное – духовно опасная вещь.

Работа в театре – это риск. Ведь актер должен уметь «перевоплощаться» в своего персонажа, в его не только мысли, но и страсти. И тут актера может поджидать та же опасность, что и буддистского монаха, старающегося в медитациях стереть свою личность1: он может раствориться в ином, потеряв самого себя.

Путь христианского подвига противоположный: собирание себя в «целомудрие». Это не просто образ сексуального поведения. Целомудрие – это «цельность мудрости». Это умение всегда действовать из своей глубины, не отдаваясь на волю поверхностных сиюминутных влечений («страсть» – это страдание, пассивность, причиненность, спровоцированность, несвобода).

Целомудрие – это умение никогда не быть равным сиюминутному «контексту» и его «нуждам». Это умение всегда помнить о главном. Это постоянная верность самым светлым минутам cвоей жизни.

Самое лучшее определение целомудрия дал псково-печерский современный подвижник отец Иоанн (Крестьянкин), еще в советские времена обращаясь к петербургскому христианскому философу Татьяне Горичевой: «Я знаю четырех Татьян. Одну знают все, другую друзья, третью – она сама знает, четвертую знает Бог. А нужно, чтобы была только одна Татьяна. Нельзя, чтобы слиток золота рассыпался в песок» (Горичева Т. Взыскание погибших. Логос. Брюссель; М., 1984, №41–44, с.80)

Я не совсем понимаю, как это возможно. Мне кажется, это искусственное усечение человеческой сложности.

– Это означает, что надо быть самим собой, жить из себя. Не играть социальную роль, а действовать и говорить из той глубины, которая в тебе есть. То, чему учит христианство, это восхождение на уровень, где игра исчезает.

Мне не доводилось встречать человека не играющего. Сомневаюсь, что такой феномен вообще возможен.

– Но тот же отец Иоанн Крестьянкин одинаков со всеми. Или преподобный Серафим Саровский, который каждого встречал словами: «Радость моя, Христос воскресе…».

Так что это возможно. Другое дело, что актеру, пытающемуся жить чужими мыслями и страстями, тем более трудно сохранять целостность.

Церковь не запрещает работы актера, а лишь замечает, что его занятие стоит в ряду духовно опасных. Духовно опасных профессий много. Одна из них – служение судьи (ибо она связана с ежедневным нарушением буквального смысла евангельской заповеди «не судите»).

Еще одна зона риска – работа учителя («Братия мои! не многие делайтесь учителями, зная, что мы подвергнемся большему осуждению» – Иак. 3.1).

А разве нет духовного риска в послушании епископа, которому приходится ежедневно выслушивать высокие слова, относящиеся к его сану, но при этом нужно научиться не относить эти знаки почтения к своей собственной личности и к своим собственным достоинствам, то есть – быть сияющим образом Христа на Литургии и просто монахом – в келье…

Рискует и богослов («зачем ты говоришь о Боге вместо того, чтобы говорить к Богу?»).

Быть экономом в монастыре – тоже дело, опасное для души, поскольку он встречается с разными спонсорами, закупает продукты, много времени проводит вне монастыря, а это для монаха довольно гибельно. Но, тем не менее, Церковь назначает такое послушание, так как это необходимо для других людей.

Просто христианин может и даже должен порою подвергать себя опасностям – ради того, чтобы послужить ближним. Служения епископа, судьи, учителя нужны людям. И мир культуры тоже людям нужен, а значит, нужны и те, кто мог бы работать в мире искусства, в том числе и актерского, принося с собою в этот мир весть о той глубине человеческой души, которая раскрылась только в Евангелии.

Актер рискует? – Значит, тем более он нуждается в помощи церковных Таинств, в молитве о нем и в молитве своей… Но страшно представить духовные последствия для актера, играющего Христа, пытающегося вжиться в образ Христа, говорить, действовать от Его имени…

В процессе православного обряда бывает ряд моментов, когда священник становится Христом. Определите, пожалуйста, в чем принципиальное различие между актером, играющим Христа, и священником, повторяющим во время, например, Таинства Евхаристии жесты и слова Христа.

– Во-первых, священник это делает не по собственной воле, поскольку богослужение в Церкви для него послушание. Во-вторых, священник себя не ощущает играющим Христа, он очень четко понимает, что он не Христос.

Театр, видимо, не способен забыть о своем происхождении из культа, и сегодня некоторые режиссеры пытаются воссоздать на сцене подобие обряда, стремятся добиться особого актерского бесстрастия, в каком-то смысле схожего с бесстрастием священника во время обрядового действа, освободить актера от личностного начала, создать пространство, в котором актеры, уходя от сюжета, характера, слова, дают шанс проявиться сверхреальной сущности.

– Мне пока кажется это очень искусственным.

То есть в театре принципиально невозможно пробиться к тому, что происходит в Церкви во время обряда?

– Театр не может выполнить задачи Литургии. Он может подвести человека к молитве, даже до некоторой степени дать ему молитву.

Но есть все же Таинство – то, что дает Бог. Театр не может дать Христово Тело.

Но вот когда я жил в Румынии и очень тосковал по России, то ходил в клуб при советском посольстве на русские фильмы. И когда я выходил из зала, то на сердце было такое ощущение, как после хорошей всенощной в монастыре: хотелось молиться дальше.»

https://azbyka.ru/cerkov-i-teatr

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded