echelpanov

Category:

"Солнце русской поэзии закатилось"

"Солнце русской поэзии закатилось" - цикл бесед профессора А.Н. Ужанкова к годовщине гибели А.С. Пушкина, передача 1

10 февраля ( по новому стилю) в России отмечается День памяти Александра Сергеевича Пушкина. Это день скорби и печали, ведь именно 10 февраля в 1837 году умер после ранения на дуэли великий русский поэт. Известный филолог, профессор А.Н. Ужанков начинает цикл программ, посвященных личности и творчеству А.С. Пушкина. Сегодня речь пойдет о семье и юношеских годах поэта.

Радио «Радонеж», 06.02.2020 19:41

https://radonezh.ru/radio/2020/02/06/19-41

Ужанков А. Н. Александр Сергеевич Пушкин

Лекции по истории русской литературы, прочитанные в культурно-просветительском Центре во имя Иоанна Златоуста. 2012-12-13

Собрание наиболее значимых патриотических произведений:

Пушкин А. С. Россия! встань и возвышайся! / Сост., отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, Родная страна, 2013. — 976 с. ISBN 978-5-4261-0040-4

Аннотация:

В книге великого русского поэта, мыслителя, публициста Александра Сергеевича Пушкина (1799 – 1837) собраны его главные идеологические произведения, выражающие духовные ценности нашего Отечества. Пушкин первый стал смотреть на литературу как на служение национальному идеалу русского народа. Безраздельно и беззаветно слился он с народной стихией.

Пушкин преклоняется перед русским прошлым, гордится им, видит в нем огромные духовные богатства, глубокие нравственные начала, которые делают русских одним из величайших исторических народов мира. Ему присуща православная вера в добро, в его победу над злом.

Своим непревзойденным гением Пушкин с изумительной глубиной и точностью определил зло масонства, его ложь, предательство, бесчестность и жестокость, которые с откровенным цинизмом проповедовали творцы так называемой Великой французской революции.

Читать и скачать бесплатно:

Пушкин, которого не желают знать

Александру Сергеевичу Пушкину не повезло. Написаны тысячи и тысячи монографий и статей, посвященных биографии и творчеству поэта, но на самом деле Пушкин мало известен, его взгляды на жизнь, политику и религию искажаются до неузнаваемости. Если подойти к первому попавшемуся человеку на улице, что же он сможет с ходу вспомнить о Пушкине или его стихах. Скорее всего, вы услышите в ответ строчки: «У Лукоморья дуб зеленый…» Может быть, припомнит и его дуэль с Дантесом и, конечно, то, что Александр Сергеевич написал препохабную «Гаврилиаду». И все. А между тем сам Пушкин, в частном письме (1 сентября 1828 г.) к другу П. А. Вяземскому сообщал: «Мне навязали на шею преглупую шутку. До правительства дошла, наконец, "Гаврилиада": приписывают ее мне; донесли на меня и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дм. Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами». Но кто читает ныне переписку Александра Пушкина или его публицистические произведения?..

В течение чуть ли не столетия публике Пушкин всегда представлялся, как противник монархии, ругатель духовенства и сторонник либерализма, и, в конечном счете, как ненавистник России. Великого человека цитировали исключительно выборочно, предпочитая стихи и поэмы ранние, поздний же период старались замолчать.

О реальном поэте, а не обработанном в духе либерально-демократических искажений, знают очень и очень плохо. Причем крайнее незнание сопровождается идиотическим упрямством: «Пушкин уважал монархию и хорошо относился к Церкви? Такого не может быть потому, что не может быть».

[мне в школе Пушкина преподавали исключительно как вольнодумца, атеиста и безбожника. В университете вообще ничего нового не говорили, весь курс как «галопом по Европам» — Е. Ч.]

Может, милые мои, может. Но лучше дадим слово лично Александру Сергеевичу.

Письмо Пушкина к Чаадаеву (от 19 октября 1836 г.): «Наше духовенство до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу».

И еще: «Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает, и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию… Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер...

В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско−католических. Там оно, признавая главою своею папу, составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению. У нас, напротив того, завися, как и все прочие состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии, оно всегда было посредником между народом и государем как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей Историею, следственно и просвещением».

Пушкин отлично понимает тяжелое положение сельского духовенства и сочувствует ему, естественно, по-дворянски, не вникая глубоко в суть проблемы. Однако любой гений ведь не свободен от предубеждений общества, в коем ему приходится вращаться. Но гений, иногда даже вопреки своей собственной задумке, невольно отражает в творчестве то, что случается на самом деле.

Возьмем, скажем, пушкинскую «Сказку о попе и работнике его Балде», давным-давно записанную в разряд антиклерикальных трудов. Если не одевать очки либеральной трактовки, а просто проанализировать сказку, то увидится и нечто иное.

Первое. Пушкин ни словом не издевается над Церковью.

Второе. Да, поэт смеется над священником, но и отражает жизнь его достаточно подробно. Священник вынужден иметь домашнее хозяйство. А, извините, каким образом семейство то кормить? Явно приход бедный, а уж о скудности содержания, выделяемого государством, и говорить то не стоит. К тому же Церковь во времена Екатерины Второй лишили земельных владений, благополучно розданных дворянам. Не жадность заставляет попа искать работника «не слишком дорогого», а обстоятельства. Кто-нибудь решит предложить батюшке самому управляться с хозяйством. Ну, так это явно будет перебором в стиле гоголевского Манилова. Тогда уж Балде, что литургию служить? Извините, но в данном случае, попахивает элементарным бредом. И нельзя обойти вниманием такой факт: дворянство в качестве плотников, конюхов и т. д. использовало труд крепостных. Откуда крепостные у обыкновенного попа то? Балда же тоже не крепостной («…Идет, сам не зная куда»). Услуги вольнонаемного в XIX веке стоили достаточно высоко. И, вообще, Балда хитер, трудолюбив, на все руки мастер, но вот не живет на одном месте, то есть типичный представитель «гультяев». Расправа над «стариком» совсем не красит Балду и не вызывает восторга. Балда лишен одного из главнейших человеческих чувств – сострадания. А нравоучение Балды в конце сказки отнюдь не крестьянское, а дворянское (гг. дворяне за дешевизной не гнались, статус обязывал к мотовству).

Третье. Пушкин менял свои взгляды по мере роста осознания жизни. И мне мнится, что после «Капитанской дочки» вряд ли бы Александр Сергеевич написал что-то вроде упомянутой выше сказки. Чем-то Балда неуловимо похож на Швабрина. Швабрину же сопереживать невозможно.

Всякий современный борец с «клерикализмом» знает «Сказку о попе и работнике его Балде», но вряд ли он процитирует следующие строки из А. С. Пушкина: «Издатель “Словаря о святых” оказал важную услугу истории. Между тем книга его имеет и общую занимательность: есть люди, не имеющие никакого понятия о житии того св. угодника, чье имя носят от купели до могилы, и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству».

Здесь Пушкин пишет об обществе дворянском, обществе балов и салонов. Но и в  XXI столетии «нелюбопытство» распространено чрезвычайно обширно (хотя балы и салоны заменены на «тусовки»)  и оно же охватывает творчество нашего великого поэта. «Нелюбопытство» доходит до грандиозной глупости, когда из Александра Сергеевича лепят русофоба и атеиста. Но всем «нелюбопытным» Пушкин ответил сам: «Я далек от восхищения всем, что я вижу вокруг себя; как писатель, я огорчен, как человек с предрассудками, я оскорблен; но клянусь вам честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, чем история наших предков, как ее послал нам Бог».

Александр Иванович Гончаров, к.ф.н., ст. преп. кафедры журналистики СОФ ВГУ, Информационный митрополичий центр «Православное Осколье» Белгородской и Старооскольской епархии

http://samoderjavie.ru/node/1301

Непомнящий В. С. "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы". Сестричество во имя преподобномученицы великой княгини Елизаветы, 2001 — 400 с.

«Да ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу»

— А. С. Пушкин, «Борис Годунов»

Всяк дар совершен свыше есть.

Иак. 1:17

Глаголом жги сердца людей.

Пушкин, «Пророк»

Зачем же ни Франция, ни Англия, ни Германия… не пророчествуют о себе, а пророчествует только одна Россия? — Затем, что сильнее других слышит Божью руку на всем, что ни сбывается в ней, и чует приближенье иного Царствия.

Гоголь, «О лиризме наших поэтов»

Валентин Семенович Непомнящий (р.1934) — писатель, доктор филологических наук, заведующий сектором изучения Пушкина, председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы Российской Академии наук (ИМЛИ РАН). Один из ведущих отечественных исследователей творчества Пушкина (первая работа о Пушкине опубликована в 1962 году), автор книг «Поэзия и судьба» (М.,1983,1987,1999) и «Пушкин. Русская картина мира» (М.,1999; удостоена Государственной премии Российской Федерации), десятков публикаций о поэте и о проблемах русской культуры. Основное качество работ В.С.Непомнящего — сочетание глубокого филологического анализа текстов с философским осмыслением Пушкина как центрального явления русской культуры, его места в отечественной истории, в судьбах России, его современного значения. В этих работах возобновился, впервые за советские десятилетия, христианский подход к проблемам, связанным с творчеством и ролью величайшего русского поэта. 

От автора

Пушкин — не только моя специальность, но и мой учитель и поводырь в жизни, помогший мне, уже взрослому человеку, воспитанному атеистическим режимом, обратиться к вере, вспомнить о Христе. Отсюда мой постоянный интерес к религиозным основаниям пушкинского гения и пушкинского художественного мира, к изучению, с одной стороны, художнического мышления и творческого процесса поэта, а с другой — той активной роли, какую Пушкин поныне играет в судьбах нашего Отечества и в нашей жизни.

В этой книге собраны некоторые из работ, написанных начиная со второй половины 80-х годов по сие время. Они объединены темой, которая обозначена в подзаголовке: «Пушкин. Россия. Мы». К нам имеют отношение не только общенациональные духовные и культурные проблемы, затрагиваемые в книге, но и те смыслы, которые заключены в личном духовном пути поэта, в его лирике и других произведениях: нам, современным людям, слышно и понятно в Пушкине многое такое, чего не могли еще услышать и понять его современники. И себя самих, свое время, нынешние проблемы и нашу недавнюю историю мы лучше можем постигнуть с его помощью. Поэтому, наряду с размышлениями о самом поэте, о его произведениях, его художественном мире и творческой методологии, его месте и статусе в нашей истории и культуре, в книгу включен раздел VI, где на первый план выходит XX век — последний век второго тысячелетия от Рождества Христова.

Работы, составившие книгу, — разных жанров: исследования, устные выступления и лекции, литературоведческая публицистика, философский памфлет. Одни читаются легче, другие требуют известного труда мысли — и к тому же предполагают иногда обращение читателя к пушкинским текстам, которые цитируются и указываются у меня. Кое-где читатель может заметить возвращения к уже высказанным в других местах книги мыслям — эти повторы сохранены намеренно: при разнообразии тематики и материала, книга представляет собой развитие единого комплекса идей.

Ряд важных работ, соответствующих тематике книги, не мог войти в нее по условиям объема. Это, прежде всего, исследование романа «Евгений Онегин» (см. в моей книге «Поэзия и судьба», М.,1983,1987; в расширенном виде — в 3-м издании той же книги, М,1999), а также работы «Удерживающий теперь. Феномен Пушкина и исторический жребий России» и «Феномен Пушкина в свете очевидностей» («Новый мир», 1996,№5; 1998,№6). В заново отредактированном и дополненном виде указанные работы напечатаны в моей книге «Пушкин. Русская картина мира», М.,1999. При необходимости я отсылаю читателя к двум упомянутым книгам.

Пушкина я цитирую, как правило, по Большому академическому Собранию сочинений в 16-ти тт. (1937-1949).

Курсив в цитатах — мой, разрядкой (подчеркиванием — А.Л.) даются места, выделенные самим Пушкиным (или другим цитируемым автором).

В заключение выражаю искреннюю признательность Сестричеству во имя преподобномученицы Великой Княгини Елизаветы Феодоровны и лично протоиерею о. Димитрию Смирнову за предложение об издании настоящей книги.

1999 (Преображение Господне) — 2000 (Равноапостольного Великого Князя Владимира)

Предполагаем жить

Глава из книги «Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы»

Приближающееся — в нынешних обстоятельствах надо бы сказать: неотвратимо надвигающееся — двухсотлетие со дня рождения Пушкина ставит наше национальное достоинство перед серьезным испытанием. Культурный мир вокруг нас плохо знает, что это такое — Пушкин; но он слыхал, что Пушкин — центр, глава, знамя и первая гордость русской культуры; и он, этот мир, будет внимательно следить, как и чем — в условиях распада государства, развала хозяйства и унижения культуры — встретят русские годовщину, величие которой в полной мере знает только Россия.

Дело, конечно, не в соображениях внешнего престижа, не в праздничной пальбе и юбилейных кликах. Какими мы придем к двухсотлетней годовщине человека, который всегда был для нас воплощением правды, красоты, величия и надежды?

«Пушкин… это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет».

Слова Гоголя цитировались часто, но неосмысленно. Они твердились как отвлеченный комплимент — то ли Пушкину, то ли «русскому человеку» — и воспринимались как некое приятное, хотя и туманное, прорицание прогрессистской пифии, что мало идет Гоголю. Так же отвлеченно принимался и срок — просто — напросто как нечто очень большое и круглое: приятное и туманное «когда — нибудь», не налагающее обязательств.

Оказалось, что срок вовсе не так уж велик и вот — уже почти исчерпан; и это совпало с эпохой нашего кризиса и смятения: «бывают странные сближения», — сказал бы Пушкин. Иные могут полагать, да и полагают, что отмеченное «сближение» есть, может быть, и случайная, но тем более забавная ирония истории, щелкнувшей «русского человека» по носу: вот тебе твои «пророки», твой Пушкин, твой Гоголь, вот ты сам, в своем «развитии»… «чрез двести лет». Таков детерминистски — эмпирический взгляд, видящий в истории лишь цепочку причин и следствий. Однако наши пророки видели в истории России процесс телеологический, целенаправленный, где всё, в том числе и «странные сближения», происходит не только «почему — то», а для чего — то. И если Гоголь сегодня указывает нам на глубокую метафизическую связь судьбы России с Пушкиным, если он видит в Пушкине нынешний ориентир «русского человека», то к его словам надо прислушаться всерьез.

* * *

Появились предвидения: в близком будущем статус Пушкина изменится. «Пушкинистика в условиях советского общества… занималась высшими ценностями… Изменение культурной ситуации с неизбежностью должно привести к резкому спаду массового интереса к Пушкину и к кризису пушкинистики как таковой» (О.Проскурин).

Что касается самого прогноза, то, как говорится, посмотрим. А вот постановка вопроса более чем справедлива: «спад» интереса к Пушкину и «кризис пушкинистики как таковой» должны говорить о духовном упадке в обществе.

Вот только — что понимать под «высшими ценностями»? Если в этой области у нас не существует ничего выше Пушкина — а именно такова была долгое время «культурная ситуация» в весьма широкой интеллигентской среде, — то дело наше плохо.

* * *

Два месяца назад, уже закаленный, кажется, ежедневным чтением нашей свободной печати, я от одной — единственной фразы вздрогнул.

Завершая центральную главу большой, на три газетных номера, статьи, полной жестоких истин и горьких размышлений о судьбе России, писатель Борис Васильев говорит:

«Приходится с глубокой горечью признать, что духовная мощь России погибла» («Известия», 14 июня 1990 года).

Пусть не посетуют на меня тени расстрелянных, замученных, погибших в мясорубках войн и иных побоищ, жертвы Афганистана и Чернобыля, калеки, брошенные дети и все уничтоженные, униженные и обездоленные России, — но такой жуткой фразы я давно не читал.

Принимаю пояснения автора, все вижу, понимаю, сам до головокружения думаю о судьбе моей страны и нации; ужасный образ этой судьбы, когда — то возникнув в воображении, не дает покоя: образ общества, живого организма, который, в результате социально — хирургического эксперимента на живом, разрушен, превращен в полутруп, в люмпен — общество, где жизнедеятельность осуществляется в форме распада — с выделением ядов, смрада и неизбежными тучами больших и малых паразитов. Но разделяя многие мысли автора, вывода не принимаю. Не могу и не верю.

Какой кризис веры должен произойти, чтобы родились слова: «духовная мощь России погибла»!

Нелегко было Чаадаеву изрекать свой суровый приговор Отечеству. Но и Пушкину не легче было, он не меньше видел и знал, однако выводов Чаадаева не принял. Можно ли сравнивать XIX век с нашим? — согласен, нельзя (ссылку в Михайловское Вяземский называет убийством, у нас это вызывает улыбку); но отсюда следует лишь т.о., что нам потребно еще большее мужество, нужна еще большая вера. Собственно, только это нам и остается: вера в то, что истина больше, чем наше знание о ней. Но вот с этим — то, с верой, у нас, как модно сейчас говорить, большие проблемы.

Что касается пушкиноведения, то оно, бесспорно, переживает кризис, и притом уже давно, с 60 — х годов. Но отнюдь не «как таковое».

* * *

Существуют два свидетельства об ответе Пушкина на известный вопрос императора Николая. Вот как передает А.Г.Хомутова рассказ, слышанный ею от самого Пушкина: «Государь долго говорил со мною, потом спросил: «Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?» — «Непременно, Государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!»

(То есть непременно участвовал бы, но — по причинам исключительно этическим: дружба важнее расхождений в идеологии и политике. После «Бориса Годунова» Пушкин, едучи на свидание, мог ожидать чего угодно, но «идейного противника» он в русском царе уже не видел.)

Этот рыцарский ответ никогда не был популярен у пушкинистов, неспециалистам же почти неизвестен. Известен, широко и хрестоматийно, другой пересказ — со слов Николая Г, который (человек военный), опустив все тонкости, рассказывает, если верить передающему, так: «Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? — спросил я его между прочим. — Стал бы в ряды мятежников, — отвечал он».

Запись эта принадлежит графу М.А.Корфу, не питавшему особой симпатии к своему лицейскому однокашнику.

Так вот, если, образно говоря, из этих двух пересказов предпочесть второй, то это и будет точка, опершись на которую можно при желании перевернуть представление о Пушкине с ног на голову. Формула, записанная Корфом, «Стал бы в ряды мятежников», идеально подходила советском)’ пушкиноведению, как нельзя более отвечала совершившемуся в 30 — е годы подключению Пушкина к идеологической системе, для которой путь Пушкина от «первого этапа русского освободительного движения», от декабристов к большевикам, выглядел едва ли не более коротким, чем его путь к декабристам. Возникло выражение «наш Пушкин». «Наш Пушкин» означало: наш, советский поэт; сразу за Пушкиным шел Маяковский.

«Наш Пушкин» был обязан стать в первую очередь ярым врагом «царизма» — это совершалось всеми правдами и неправдами, на всем пространстве от оды «Вольность» («гимна» Закону и союзу «трона» с Законом) до «Бориса Годунова» (где причина бедствий — цареубийство и узурпация законной царской власти), от сказок о царе Салтане и Золотом петушке до «Капитанской дочки». Он должен был исповедовать принцип «морально все, что на пользу революции»; «Капитанская дочка» трактовалась исключительно в духе протеста против самодержавия и в свете проблемы «крестьянской войны»; Пугачев заведомо ставился выше офицера, не желающего, даже под страхом смерти, нарушить присягу. В те времена (1984 год) мне пришлось идти на ряд ухищрений (впрочем, несложных: увеличение объема примечаний, набираемых петитом), чтобы провести через цензуру статью о послании «В Сибирь», где показывалось, в детальном анализе, что оно — не прокламация, как учили и еще учат, а попытка внушить сосланным свою уверенность в грядущей амнистии, — и вскоре я удостоился ядовитых нотаций, пространных внушений, кратких отповедей как нахал, посягающий разорвать связь «русской литературы с русским освободительным движением» (см., например: Б Бялик. Да были горы — то? Г.Макогоненко. Обратимся к пушкинскому поэтическому тексту. — «Вопросы литературы»,1985,№ 7. — В.Н.). Лучше было представлять Пушкина лицемером и двурушником, который заигрывает с царем и одновременно революционно подмигивает декабристам; такая точка зрения была и «научна», и «на пользу революции», и просто импонировала в условиях той жизни.

«Наш Пушкин» должен был быть материалистом и вольтерьянцем — ему упорно навязывалось пожизненное поклонение фернейскому «цинику поседелому» (так в 1830 году он назвал Вольтера). Он обязан был быть «интернационалистом»: пушкиноведение, в сущности, игнорировало национальную природу пушкинского гения, «русский дух» пушкинского мышления; Пушкин становился инструментом стирания культурных различий между нациями и народами, Западом и Россией, его «всемирная отзывчивость» превращалась в своего рода вселенскую смазь породившей его земле. Сегодня уже непостижимо, что до самого последнего времени вопрос о Пушкине как явлении национальном, в частности как о преемнике семисотлетней русской допетровской культуры, даже и не ставился в сколько — нибудь заметных масштабах.

И конечно, «наш Пушкин» должен был быть атеистом. Его интересовало все что угодно — от политики, истории и экономики (Маркс и Энгельс оказывали ему честь, читая про Адама Смита и «простой продукт») до «дней минувших анекдотов», от женских ножек до положения американских индейцев, — решительно всё, кроме последних вопросов бытия, которые и есть вопросы собственно религиозные. Все такое выносилось за скобки, в область метафор, или перемещалось в кафедрально — философическую плоскость, где теряло всякий духовный смысл, — тут сказывалось, помимо прочего, горделивое невежество в вопросах исповедания, бывшего на протяжении столетий основой национальной жизни (это при почти религиозном почитании «принципа историзма»). Сама проблематика такого рода считалась неуместной в серьезной науке — словно Пушкин писал исключительно для приват — доцентов.

Вся эта ложь, как вольная, так и невольная, то есть по убеждению, заставляла, учила и в самом поэте видеть лицемера. Он у нас бесконечно что — то скрывал, недоговаривал, прятал от цензуры, беспрестанно как — то ухмылялся, юлил и двоедушничал. Как только ему взбредало в голову сказать что — нибудь не укладывающееся в классово — марксистские головы — подозревалась военная хитрость, охотники кидались к черновикам, ища» там то, что могло их устроить. В сущности, беловому тексту Пушкина не очень доверяли: впереди отточенного и совершенного беловика то и дело ставились черновые строки, менее точные или менее многозначные, отброшенные автором, а впереди текста — «подтекст», который удавалось вчитать; то есть процесс творчества толковали попятно, а «жало мудрыя змеи» превратили в обыкновенный эзопов язык.

Могут сказать: я упрощаю и огрубляю, — допустим. На душе накипело. Но ведь детям — то и молодежи Пушкин как раз и преподносился в таком вот топорном облике, вызывавшем порой отвращение.

Так что кризис в пушкиноведении должен был настать, не мог не настать, трава и камень пробивает. Только это вовсе не кризис «пушкинистики как таковой» — это кризис пушкинистики позитивистской, не ориентированной на «высшие ценности». И то, что он настал, вселяет надежды.

* * *

Авторитет Пушкина в культуре сопоставим с царским. Ему как бы определен статус своего рода помазанника. Выводить этот факт из причин эстетических, идейных, социальных по меньшей мере наивно, по крайней мере в России. Впрочем, порой отчужденный взгляд извне может быть как раз парадоксально плодотворен; близко к истине подошел американский ученый И.Спектор («Золотой век в русской литературе», Нью-Йорк, 1971, на англ.яз.), довольно кисло определивший: «Пушкин — кобзарь, то есть народный певец, основа поэзии которого — национальный фольклор». С точки зрения советского пушкиноведения, «интернационального» по методу и социалистического по содержанию, такое утверждение должно выглядеть как настоящее открытие Америки.

Думаю, что главная причина подобного авторитета Пушкина — осознается она или нет, неважно — в том, что Пушкин глубже, шире, правильнее и гармоничнее всех ощущает священную, божественную природу бытия и человека — в том трагическом, страшном, часто постыдном противоречии с нею, какое являет реальная практика человеческого существования. Собственно, человеческая проблематика Пушкина в целом близка коллизии блудного сына, пользующегося своею частью отцовского имения на стороне, по своему убогому разумению. И это совершенно соответствует традициям русской допетровской культуры.

Такое утверждение может показаться голословным только по причине полной неисследованности наиболее фундаментальных особенностей художественного созерцания Пушкина, делающих его созерцанием религиозным — независимо от «идейной» позиции поэта в те или иные моменты его биографии. Если обойтись без евангельских аналогий, то есть более привычным современному сознанию языком, то универсальная коллизия Пушкина — человек перед лицом «высших ценностей». Данная формулировка — не вполне метафора. (...)

Для того чтобы в этом убедиться, следует изучать как раз то, что наукой о Пушкине не тронуто совсем: законы пушкинской поэтики, и не только с ее статически — структурной стороны, но — как динамической системы; изучать пушкинское произведение — будь то «Борис Годунов», «Евгений Онегин», «Сказка о золотом петушке» или «Я помню чудное мгновенье» — не как идейный, эстетический, иной итог, а как творческий процесс. Я не имею в виду ни «историю создания» произведения, ни «психологию творчества»; речь идет о том творческом процессе, который представляет собою художественная целостность самого произведения: как, что и куда в произведении движется, какое в его ткани происходит поэтическое событие, почему и для чего это движение, это событие совершается.

Выражаясь сухо, речь идет об изучении художественной методологии Пушкина — она нам, в общем, неизвестна.

Такое изучение покажет, что человеческая жизнь у Пушкина и в самом деле есть предстояние и что трагические ситуации у Пушкина — результат слепоты или гордыни героев, забывших об этом своем предстоянии, считающих себя хозяевами в не ими созданном мире, во всяком случае претендующих — в отличие от евангельского блудного сына — не на часть, а на все отцовское имение. Здесь, кстати, метафизический смысл мотива «воров» — самозванцев, от Бориса и Гришки до Скупого рыцаря, от Сальери до Дадона, от «Пиковой дамы» до Старухи с корытом, от Алеко до Пугачева.

Можно сказать, что пушкинский художественный мир есть — не в буквальном, а в методологическом смысле — своего рода икона нашего, человеческого мира. Икона не как предмет поклонения и молитвы, а — по аналогии с «умозрением в красках» кн. Евг.Трубецкого — «умозрение в слове», где наряду с чертами нашего «звериного царства» воплощено, говоря его же словами, «видение иной жизненной правды и иного смысла мира».

Если это так, мы не можем смотреть на пушкинский художественный мир лишь как на объект (изучения, наслаждения, присвоения). Он написан с нас; не он — перед нами, а мы — его персонажи. Мы, утратившие чувство священности мира, в котором живет человек, потребляющие его по своим хотениям, доведшие его до порога экологической катастрофы, производящие над ним утопические эксперименты, ведущие к распаду, гниению, разбитому корыту, — мы должны наконец понять, что мы — внутри пушкинского мира, мы им предсказаны: ведь на этой «иконе» изображается, как люди забывают о «высших ценностях» и что в результате этого бывает.

* * *

Трагедия России — прежде всего духовная трагедия, и с нею связана печальная судьба «советского» Пушкина.

Коренной предпосылкой катастрофы было условие не политического или экономического характера; предпосылкой было безбожие отступничество, попрание веры, искоренение памяти о священных основах бытия — все то, чем полон мир в изображении Пушкина. И результате социальные и иные стихии взбесились — как Нева, как Чума, — произведя и продолжая производить неслыханное духовное опустошение, которого жертвами — но и достойными наследниками — мы сегодня являемся.

Однако свято место пусто не бывает, «духовную жажду» не отменить никакой системе, никакому режиму. Если официальная идеология вместо Святой Троицы учредила свою — с большим бородатым Марксом в роли «бога — отца», то в утесненном и изуродованном культурном сознании под «духовностью» стала пониматься прежде всего… любовь к искусству («духовная жизнь» трудового коллектива — совместные походы, скажем, в театр; а у интеллигента — посещение, предположим, консерватории); место же высшего «духовного» авторитета занял — в силу очевидного своего помазанничества — Пушкин, отсеченный от своих духовных корней, перетолковываемый в духе религии человекобожества — марксистском, потом «либеральном», потом диссидентском и так далее.

Христианская вера исключает поклонение человеку, даже такому, как Пушкин. Можно благоговеть перед гением, даром Божьим, который не заслуга того, кому он вручен; перед личным подвигом обладателя, достойно несущего такую ношу. Но ведь это совсем другое. Ни у кого из нас, будь он хоть трижды гений, нет права на поклонение со стороны других. Гений — это такое право, которое все состоит из обязанностей.

Читать и скачать книгу бесплатно: https://azbyka.ru/fiction/da-vedayut-potomki-pravoslavnyx-pushkin-rossiya-my/

+ + +

«Время правления Имп. Николая I — время напряженной идейной борьбы между сторонниками восстановления русских традиций и сторонниками дальнейшего духовного подражания Европе. М. Гершензон справедливо подчеркивает в предисловии к составленному им сборнику «Эпоха Николая I», что 30 лет протекшие после восстания декабристов, до смерти Николая I, «труднее поддаются характеристике, чем вся эпоха следовавшая за Петром I». Это эпоха ТРЕТЬЕГО и окончательного духовного раскола русского общества.

«Девятнадцатый век, — отмечает П. Е. Ковалевский в работе «Исторический путь России» (Синтез русской истории по новейшим данным науки), — представляет из себя удивительный пример раздвоения желаний и действительности, теорий и осуществления их в жизни. Огромная идеологическая работа, проведенная русскими мыслителями, прошла почти целиком вне жизни и является «сокровищем для будущего».

Цит. по: Б. П. Башилов. Пушкин и масонство. — М.: «Русь» (год?) https://www.libfox.ru/605640-boris-bashilov-pushkin-i-masonstvo.html

(В этой книге у Бориса Платоновича есть очень интересные мысли, даже если он делает неправильные выводы о подробностях убийства поэта, где-то ошибается. Это могло быть просто трагическое стечение обстоятельств, у Александра Сергеевича хватало завистников и недоброжелателей. Об увлечении Пушкиным масонством в юности, связях его с декабристами см. также лекцию А. Н. Ужанкова «Пушкин и православие»)

Б. П. БАШИЛОВ. Непонятый предвозвеститель Пушкин как основоположник русского национального миросозерцания http://pushkin-lit.ru/pushkin/articles/bashilov/predvozvestitel.htm

Док. ист. наук, профессор ВГУ А. Ю. Минаков на одной из лекций о рождении русского консерватизма рассказывал, что начинал Пушкин с шуток про патриарха русской словесности, министра Шишкова (монархиста-консерватора), но с годами проникался к нему все большим и большим уважением. Поздний Пушкин наиболее близок по взглядам к ранним славянофилам, не случайно ему столько строк уделил «русский европеец» М. Н. Катков (автор идеи установки первого памятника Пушкину, порвавший отношения с Белинским), публиковавший в своих изданиях всю значимую художественную литературу того времени. Не смотря на то, что у Каткова не встретить ни одной строки про евреев и масонов, Ленин называл его «черносотенцем» и «реакционером», злостным врагом революции (из лекции канд. филос. наук И. Б. Гаврилова «Михаил Никифорович Катков»).

Надо быть самоубийцей, чтобы вызвать Пушкина на дуэль (опытного стрелка-профессионала с «набитой» рукой). Дантеса спасло от гибели только то, что пуля из револьвера Пушкина попала тому в пуговицу на шинели и отрекошетила от нее в руку. «Смерть А. С. Пушкина наступила от проникающего слепого огнестрельного ранения живота с переломами правой седалищной и крестцовой костей, ушибом петель кишечника, осложнившегося острой кровопотерей и разлитым перитонитом. На начальном отрезке раневого канала пуля, не задев жизненно важные органы, прошла ниже правой почки и позади петель толстого кишечника». В наши дни подобное ранение не считается смертельным.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded